До февраля 2010г этот сайт представлял собой зеркало ЖЖ-сообщества razgon-culture ; а сейчас здесь выложен роман Фёдора Московцева “M&D”. Прежний контент сохранился, он рассортирован по категориям в левой колонке.
M&D – это роман Фёдора Московцева, вторая книга трилогии «Реальные истории», (первая – роман «Тёмные изумрудные волны»). Повествование основано на реальных событиях – это реальная история петербургского предпринимателя, в 2006 году обанкротившего фирму с долгами свыше 90 миллионов рублей; список кредиторов составил более 100 компаний, среди них такие известные, как «Джонсон и Джонсон», «Сименс», «Газпромбанк», «Волгопромбанк»… При этом личные потери хозяина составили свыше $ 4 миллиона.
События происходили с 1996 по 2006 год. В первой книге рассказано, как санитар судебно-медицинского морга увольняется с работы и устраивается в иностранную фармацевтическую компанию (точнее, одновременно в три компании), и начинает собственный бизнес. Через некоторое время с двух фирм пришлось уволиться, так как иностранные компании создали объединенную базу данных сотрудников для улучшения работы своих HR-служб – чтобы выявлять таких вот умных ребят.
Во второй книге – одновременно с работой на инофирме главный герой развивает собственный бизнес, скидывая заказы клиентов на карманную дистрибьюторскую фирму и завязывается с компанией, выпускающей конкурентную продукцию (это Johnson & Johnson) – для ассортимента, примерно так же, как розничная точка продает одновременно Пепси и Кока-колу. Причем с Джонсоном получается удачнее, чем с родной фирмой – удается стать официальным дистрибьютором.
Уволиться с инофирмы пришлось по следующей причине – клиент, руководитель одного из крупных медучреждений, сдал главного героя его руководству (как известно, сотрудникам инофирм запрещено заниматься бизнесом, тем более связанного с реализацией конкурентной продукции), планируя устроить на эту должность свою жену. Увольнение состоялось, но дамочку не взяли на лакомую должность менеджера по регионам (оклад $1500 + бонусы), а устроили просто совместителем на жалкие $200. Чтобы продуктивнее получился диалог с работодателем при обсуждении условий увольнения, главному герою пришлось взять в залог принадлежащее инофирме оборудование на сумму $75000.
Но и без этих мер на момент увольнения был создан устойчивый бизнес – хорошие условия у основного поставщика (Johnson & Johnson) плюс клиентская база.
В книге описываются взаимоотношения с поставщиками, клиентами, компаньонами. Для оживления скучных производственных будней в роман добавлены события криминальной хроники и некоторые любовные перипетии (также взято из реальной жизни и скомпилировано и разнесено во времени, чтобы получилось связное повествование).
В романе M&D описание заканчивается 2000 годом. Скорее всего, в три книги вся история не уместится.
Два слова о том, зачем написана эта книга. Автор не ставил задачу научить кого-то жить, книга не является пособием по бизнесу. Автор не призывает кидать своих контрагентов и наживать себе геморрой в виде уголовых дел и многочисленных разборок. Данная книга – это попытка проанализировать причины удач и неудач. Польза для читателя – это реальные случаи, cases. Зная о том, как другие люди поступали в тех или иных ситуациях, и что из этого вышло, читатель сможет в аналогичных ситуациях, используя эти и другие знания, принять свое собственной решение, что называется, выдать свою импровизацию.
Первая книга, роман «Темные изумрудные волны», издана и поступила в продажу.

Волгоград

Конец августа 1997

Не дойдя двух шагов до машины, Арина почувствовала головокружение. На мгновение что-то похожее на свет мелькнуло в её глазах. И, точно от подземного толчка, она пошатнулась и, потеряв сознание, упала.

- Мама! Мама! – услышала она голос дочери где-то рядом с собой.

Очнувшись, Арина обнаружила себя сидящей на земле, прислонившись спиной к колесу:

- Где мы…

Было нестерпимо душно, от давящей тишины в ушах звенело, точно кто-то из царства мрака натягивал тысячи невидимых струн. И стала страшная явь, безжалостная, угнетающая. Арине вдруг показалось, что она находится не на кладбище, а в некоем чудесном саду, вся семья в сборе, всем весело, и нет этого жуткого горя. Узнав о котором по прибытию в город несколько дней назад, она будто сама отправилась в преисподнюю, оказываясь то в плену кошмаров, то сонма ярких видений.

Таня сидела перед ней на корточках.

- Мама, поехали скорей отсюда.

- Где мы, – повторила Арина, всё еще находясь в забытьи, в том дивном саду.

Таня протянула руку:

- Отвернись, не смотри туда. Встань, и сядь в машину.

Предельным усилием воли заставив себя подняться, Арина опять увидела деревянный лакированный крест, и силы вновь покинули её. Внезапно острая мысль пронзила сознание. Очнувшись, словно от тяжелого сна, Арина вскрикнула:

- Где Кирилл?!

Дети откликнулись одновременно:

- В машине.

- Я тут!

Взглянув на высунувшуюся из окна мальчишечью голову, Арина схватила дочь, крепко сжала её в своих объятиях – как будто кто-то пытался отнять её и увести навсегда.

- Больно, мама, не надо с таким фанатизмом! Поехали отсюда.

***

- Обещай, что будешь всегда меня слушаться, – сказала Арина, когда выехали за ворота кладбища.

- Обещаю, – ответила сидящая на переднем сиденье Таня, отвернувшись к окну.

И решила ничего не говорить матери про Серёжу, пригласившего её в кино.

Машина двигалась в плотном потоке, среди других машин, в которых сидели люди. Живые люди. А душа Арины всё ещё пребывала там, в царстве теней. Кошмар не рассеивался; тоска, загрузившая её душу несколько дней назад, заставлявшая вздрагивать и при полной тишине, казалось, достигла апогея и готова была разорвать на части.

Арину чуть не парализовало, когда она услышала звонкий Танин голос.

- Скажи, мама, куда ты спрятала тот браслет – со звёздочками и полулуниями.

Придя в себя, Арина строго посмотрела на дочь:

- Зачем он тебе?

- Ну… я хочу его немного поносить.

- Тебе рано носить золотые вещи. Тем более, это папина реликвия.

- Мама, ну пожалуйста. На один только денёк.

Машинально управляя, Арина погрузилась в непреклонно темнеющие мысли.

Дети, несмышленые котята, они не только не знают, где «право» и «лево», им даже неизвестно, где «сено», а где «солома». Почему нигде не сказано, как научить ребёнка выбирать правильный путь?!

По случаю дня города в банкетном зале ресторана «Волгоград» устроили приём. Собрались люди, имеющие определённое влияние в городе.

Иосиф Григорьевич Давиденко прибыл первым, и, наблюдая за последними приготовлениями, размышлял над тем, как ему сблизиться с Шарифуллиным и восстановить с ним прежние отношения. «Волгоградский химический комбинат» не был бездонной бочкой, и не мог удовлетворить притязаний всех акционеров. Давиденко было интереснее работать с Першиным, притянутым надёжными крючками, чем на перспективу – пускай надёжную перспективу – прикрывать принадлежащую Шарифуллину дилерскую фирму «Приоритет». И он нуждался в деньгах – как никогда раньше. Взяв под опеку Арину Кондаурову, Иосиф Григорьевич в ответ на её просьбу: «Куда мне пристроить свободные деньги, чтобы получать стабильный процент?» сразу ответил, что устроит всё наилучшим образом, даже не подумав, как это сделает. Средства в итоге были размещены на «ВХК», и, занимаясь своими делами и следя за сохранностью средств вдовы Виктора Кондаурова, Иосиф Григорьевич часто упускал из виду вопросы, связанные с Шарифулиным.

Как результат такой политики, по итогам аукциона, на котором были выставлены акции «ВХК», «Приоритету» не досталось ничего, а у его исполнительного директора обнаружились проблемы с правоохранительными органами. Шарифуллин был вынужден свернуть этот непрофильный для него бизнес, и, догадываясь о том, кто ему устроил обструкцию, затаил на Давиденко обиду. И тот, следуя своему плану, решил не медлить с устранением Першина и двинуть на завод другую фигуру – Николая Моничева, который для всех считался независимым, и о его связях с УВД никто не знал. С ним можно было работать точно так же, как с Першиным, и вместе с тем показать Шарифуллину, что никаких дел на заводе нет, как нет никакой выгоды от устранения «Приоритета».

- Здравствуйте, Иосиф Григорьевич. Вы, как всегда, опередили всех.

Это пришли Владислав Каданников и Юрий Солодовников. Здороваясь с ними за руку, Давиденко сказал, что, хоть Влад и приходит обычно вторым, но в некоторых других вопросах всегда опережает.

Афанасий Иванович Гетманов, о приближении которого мощным шумом возвещало его дыхание, подошёл, тяжело ступая, поздоровался со всеми, и, встал между Давиденко и Солодовниковым с видом упрямым и довольным, закатив глаза, смеясь всеми морщинками, образовавшимися у него на висках.

- Дерево – это надёжный матерьял?

Юрий Солодовников оглядел его, как бы оценивая, сколько старик ещё протянет:

- Вы строите дом или подыскиваете перекладину попрочнее?

- До смертинки три пердинки, но сейчас не об этом, – ответил Гетманов. –

Деревообрабатывающий завод на Тулака.

Каданников сказал, что присматривает себе землю под коттедж с видом на Волгу, участок граничит с заводом.

- Это не мои площадя′, – отмахнулся Гетманов, – комитет распродовывает только акции ДОЗа.

Зал постепенно наполнялся. Николай Моничев, войдя, собирался подойти к Иосифу Григорьевичу, но, увидев Каданникова и Солодовникова, к которым испытывал неприязнь, направился к другой группе. Юрий Иванович Рубайлов, к которому он подошёл, рассказывал в этот момент о своей родственнице, которая приехала из Москвы и открывает дочернюю структуру некого московского банка.

- … банк – не банк, фонд – не фонд, какая-то кредитная организация с особыми полномочиями. Независимая, но связанная с материнской компанией определенными обязательствами. Дочка, одним словом.

Подошли Каданников с Солодовниковым; поздоровавшись, стали выбирать, чем бы закусить. Моничев оказался как раз между ними. Взяв бутерброд с красной икрой, Солодовников хищно посмотрел на Моничева, который в ответ улыбнулся улыбкой ребёнка, в отсутствие родителей спалившего квартиру.

- Это «Властелина»? – спросил Солодовников, всё так же бесцеремонно продолжая разглядывать Моничева.

- Что?

- Юрий Иванович, компания, в которой работает ваша родственница – она называется «Властелина»? Или «МММ»? А может, «Три-Эн»…

При этих словах Моничев поёжился. Рубайлов шумно рассмеялся:

- Да, да, да, тёзка! А мои карманы набиты акциями, сейчас начну их тут распространять.

Моничев пояснил:

- «Прайм-финанс групп» – это солидная организация. Банки, пенсионные фонды, страховые компании. Дочка от такой компании – это очень и очень серьёзно.

- Ты считаешь, что дочка остаётся в семье, она часть семьи? – усмехнулся Каданников.

- Конечно! А если говорить не о бизнесе – тем более. Те, кто хочет иметь отзывчивых, заботливых детей, мечтают именно о дочерях.

- Я говорю не о заботе, а о семье. Покормить кашей и подложить судно под задницу может и нанятая сиделка, и неважно, кто ей платит – сын или дочь. Семья – это нечто большее, чем стол и стул, чем услуги – принёс и вынес. Дочери обычно уходят в семью мужа и становится частью его семьи. А сыновья продолжают дело отцов, то есть остаются в родной семье, в которой росли и воспитывались. Я говорю о настоящих семьях, а не о генетической лаборатории…

При этих словах Каданников посмотрел в сторону общего зала.

Моничев чувствовал себя словно в западне, находясь между Каданниковым и Солодовниковым, поэтому, дослушав до конца тираду, отошёл к другой группе.

«Он чей?» – взглядом и энергичным кивком спросил Солодовников Каданникова, тот в ответ кивнул в сторону Иосифа Григорьевича.

- Вопросов больше не имею, – кивнул Солодовников.

В дальнем углу, в креслах, расставленных полукругом, сидели Мельников, заместитель мэра по здравоохранению, о котором рассказывали ужасающие истории, и который, после двадцати лет скандалов, ещё не совсем забытых, сохранил детские глаза и юношески чистое лицо; Градовский, вице-губернатор, и три акционера «ВХК» – Капранов, Першин, и Шмерко. Последний, обращаясь к Капранову, сказал:

- Если вы не хотите взять моего крестника в строительную фирму, тогда я приму его на заводоуправление.

Тот, почти не скрывая раздражение, ответил:

- Что значит «хочу» и «не хочу»? Есть понятие «профпригодность», я даже сына своего не беру в компанию.

- Но взяли же свою…

Капранов не дал ему договорить:

- Ольга хорошо подготовлена, к тому же она – большая умница. Ей можно доверить то, что никогда не доверишь жене.

Шмерко оказался бессилен что-либо возразить, и заговорил с Мельниковым.

- Как вы думаете, в городской администрации найдётся место…

В то время, как заместитель мэра отбивался от исполняющего обязанности гендиректора «ВХК», пытавшегося приткнуть своего крестника, Дениса Еремеева, в зале появился невысокого роста пятидесятипятилетний мужчина с крупными чертами лица, с широкой залысиной, в золотых очках и коротконогий; порывисто устремляясь к Градовскому, и, чудом не налетев на Давиденко, он наткнулся крючковатым своим носом на Рубайлова, посмотревшего на него с лёгкой усмешкой.

- Куда вы так спешите, Михаил Алексеевич, вечер только начался, ещё даже не все блюда расставили…

- Мне нужен Николай Григорьевич – он блюдёт фигуру и обычно уходит задолго до того, как подадут основные блюда. Как Москва, Юрий Иванович, что там в Охотном ряду?

- Охотно бы вам уступил это бремя.

Два бывших соперника на выборах депутата Госдумы смерили друг друга оценивающими взглядами. «Кто заговорит первый, тот уже проиграл», – подумал Рубайлов и изобразил самую фальшивую улыбку, на которую был способен.

- Всё сложилось наилучшим образом: у меня и здесь полно забот с моим «Интеллектуальным резервом», – развёл руками Синельников.

- Осторожнее с нищими: когда их кормят с руки, они могут отхватить зубами всю конечность целиком!

Пожелав друг другу приятного вечера, бывшие соперники разошлись. Михаил Алексеевич Синельников направился к тому, кто был ему нужен. За последние полгода он приобрёл некоторое влияние в деловых кругах, и сейчас стремился его упрочить. Двоих партийцев удалось протащить в областную думу, и одного функционера – в городскую администрацию. Через них, а также посредством своих обширных знакомств, Синельников «решал вопросы» в пользу различных предпринимателей, иногда даже дешевле и эффективнее, чем присутствующие в этом зале Давиденко и Каданников. Профессорский имидж и задатки оратора сильно помогали ему в этом. Он обращался к должностным лицам с просьбами, произнося их тем грубым и густым голосом, каким евреи, его предки, требовали денег от своих должников, эльзасских, польских, и крымских крестьян; и ему редко отказывали.

Пока он промышлял по мелочам, крупные игроки попросту не замечали его. Делами «Медторга», в котором он оставался соучредителем, заправлял его компаньон, привлекавший профессора лишь изредка для переговоров с поставщиками. По части выбивания скидок и особых условий Синельникову не было равных.

Давиденко вызвал Першина на балкон для важного разговора. Оказавшись один на один, начал без лишних предисловий:

- Ладно, Виталий Петрович, мы будем обсуждать кое-что?

Першин с готовностью улыбнулся:

- Вы что-то сказали по телефону насчёт бизнеса?

- Отлично! Это интересно! Уверен, мы договоримся.

Першин всё ещё улыбался, но Иосиф Григорьевич не откликнулся на его улыбку, и деловито продолжил:

- Я предлагаю выгодную сделку. Ты продаёшь мне свою долю в кооперативах «Транскомплект» и «БМТ», покупателем буду выступать не я, а мой… партнёр. Тебе необязательно быть большим, необязательно быть частью меня. У тебя уже всё есть, ты достаточно неплохо устроился. Ты можешь обойтись без меня.

Улыбка уже сошла с лица Першина.

- И это последнее предложение? То есть – ультиматум, вы всё уже решили?

- Нет, насчёт «обойтись без меня» я погорячился, ты и впредь можешь обращаться ко мне по всяким вопросам, просто передачки уже носить не будешь, а всё заново, на договорной основе. Это будет начало другого общего дела, новых взаимовыгодных путей.

Першин понимал, что всё уже решили без него, но для очистки совести сделал попытку спасти ситуацию:

- Я, конечно, благодарен за то, что вы предлагаете, но, может, мне всё-таки позволят остаться на заводе? У меня уже есть возможности с моими компаниями, я развиваю свой бизнес. То есть… мне не нужны «другие взаимовыгодные пути».

В этом месте разговора на балконе появился Вячеслав Уваров. Обменявшись с ним быстрыми взглядами, Давиденко продолжил:

- Я просто знаю тебя как умного человека. Слышал это также от других людей. Не заставляй меня сомневаться в этом.

Уваров махнул рукой в сторону зала.

- Давай, Виталий Батькович, бери в охапку этого индюка сопливого, и договаривайся о переуступке.

Проникшись скорбным разочарованием, не удостаивая Уварова ни словом, ни взглядом, Першин обратился к Иосифу Григорьевичу:

- Я думал, что мы прошли некоторый путь… то есть расплатились по старым счетам и подвели черту. Всё, что был должен, я закрыл. Теперь мы можем не вспоминать о прежних делах, разговаривать на равных, и развивать тот самый общий бизнес. Но вы предпочли другого.

И он мотнул головой в сторону Моничева, который находился в центре зала, и время от времени поглядывал на балконный проём.

- Ведь в бизнесе, как обычно, бывают друзья, и враги. А вот таких вот приятелей не должно быть.

Иосиф Григорьевич отвёл взгляд и посмотрел на ветви вязов, раскачивающеся прямо напротив балкона. Решимость его была поколеблена. Першин был отчасти прав – с некоторого времени с Моничевым установились какие-то полуприятельские отношения, что могло впоследствии повредить делу. Самому же Першину, объективно говоря, уже можно было доверять, даже с учётом всего, что произошло. Ему уже просто было невыгодно дальше строить козни, а отношения с ним вышли на качественно новый уровень.

Но отступать было поздно, тем более в присутствии Уварова. Иосиф Григорьевич перевел взгляд на Першина – грустного, глубоко сосредоточенного, погруженного в себя под бременем незаслуженных обид стоящего опершись о балконные перила.

- Вот что, Виталий. Переговоришь с Моничевым, и подойди к Гетманову, пока он тут. Комитет по имуществу дербанит деревообрабатывающий завод, у тебя там будут хорошие возможности.

- Но «ДОЗ» – это город, при чём тут Госкомимущества и Гетманов?

- У него там есть интерес, подойди к нему от меня.

- Сколько я вам буду должен?

- Ничего.

- То есть… скидка Моничеву?

- Нет говорю, общайся с ним на равных. Что наторгуешь, всё твоё.

Першин не торопился уходить, несмотря на нетерпеливые взгляды Уварова.

- С кем я там буду работать?

- Уровень мэра тебя устраивает?

- То есть… официальное учредительство, не «офис»?

Уваров всё-таки вмешался:

- Что ты всё вопросом на вопрос – вроде не еврей! Сказали тебе: иди к Моне, потом к хохлу!

Иосиф Григорьевич похлопал Першина по плечу:

- Надеюсь, что услышу добрые новости до конца вечера.

Когда Виталий Першин удалился с балкона, Уваров высказал мысль: есть ли резон отпускать коммерсанта на все четыре стороны, и вместо него сажать на завод другого, когда можно работать с обоими.

Давиденко, наконец, осознал, что сомнения его были напрасны, и сказал:

- Мы ничего не теряем. Моничев будет платить и со своей нынешней епархии, и с «ВХК». А Першин – ну, ты же знаешь китайскую поговорку: «пленных не брать». Мы были вынуждены его взять, теперь, когда он расплатился, надо либо добивать его, либо отпустить, и больше с ним не связываться. Всё, что он говорит о своей адекватности и общем бизнесе – полный бред.

- Посмотрим, что будет с Моничевым.

- Будем посмотреть. Зови его сюда.

Уваров зашёл в зал, и, дождавшись, пока Першин с Моничевым договорятся, жестом позвал последнего на балкон.

- Сговорился с ним по цене?

- Да, Иосиф Григорьевич. Я перечисляю ему деньги, занимаю его помещения, приходую его складские запасы, сажаю туда своих людей, и заключаю договора с заводом. Всё отлично.

- По платежам, Николай: мне пришлось договариваться с людьми, которые прикрывали Першина…

И Давиденко назвал ему сумму ежемесячного платежа вдвое большую, чем то, что платил до этого Першин.

Моничев удивился – он думал, что «эти люди» – сам Иосиф Григорьевич. Тот объяснил:

- Мир не прост. Я же тебе объяснял структуру моей епархии – в прошлом году во время нашего с тобой первого свидания. До нового года будет так; ты освоишься на заводе, оценишь его инвестиционную привлекательность, возможно, появятся какие-то идеи. После нового года тебе станет ясно, на что были потрачены деньги. Не исключено, что тебе захочется платить больше, лишь бы остаться на предприятии.

Уваров, следя за залом, потерял нить беседы, Моничев внимательно слушал собеседника, но многое оставалось для него непонятным, а Иосиф Григорьевич, говоря уже наобум, совершенно не заботился о смысловой нагрузке произносимых слов. Выдав еще несколько фраз, он резюмировал:

- Иди, отдыхай.

Когда Моничев достаточно далеко отошел, Уваров недовольно проворчал:

- Не нравится мне он.

- Думаешь, он наймёт киллеров, – как…

- Кишка тонка.

- Он отлично понимает, что не сможет воспользоваться результатами, их сразу отберут; для него это будет временная победа.

Относительно оценки контрагента Иосиф Григорьевич держался простых и чётких взглядов – умеет или не умеет держать в руках оружие, способен держать оборону или нет. Его, сильно привязанного к настоящему и мало заботящегося о будущем, коммерсанты наподобие Моничева нисколько не тревожили. Не беспокоясь о том, угаснут ли когда-нибудь солнце и капитал, Иосиф Григорьевич наслаждался и тем и другим. Глупцы борются с волнами,  безумцы пытаются их опередить, а мудрые люди направляют течение в сторону своих мельниц.

Но у Вячеслава Уварова, человека унылого от природы, были мрачные предчувствия. Он полунамёками предрекал неприятности именно в связи с Моничевым.

Градовский кое-как отвязался от Синельникова, выспрашивавшего по поводу финансирования социальных программ в следующем, 98-м году. Директору «Медторга» было кое-что известно о том, как обстоят дела в облздравотделе, что же касается городских поставок – тут был тёмный лес. Вице-губернатор не стал просвещать профессора, просьбы которого, посулы и любезности, тяжелые и ржавые, как железный лом, стали сильно угнетать.

И Градовский подсел к Мельникову, рядом с которым суетился официант. Напротив сидел Першин, успевший переговорить с Гетмановым и немного вникнувший в особенности городского финансирования. Помимо доли на деревообрабатывающем заводе, ему была с ходу предложена сеть муниципальных аптек, причём их не нужно было выкупать, а только «поучаствовать в делах». Это было как-то связано с городскими поставками медикаментов, и все эти подробности ему хотелось выяснить непосредственно у главного участника предприятия, вице-мэра по здравоохранению. Першин отлично помнил провалившийся проект с областными поставками через облздравотдел, и ему не хотелось и в этот раз быть одураченным.

- …то есть, не получится так, как тогда с Синельниковым – всё подготовил, и его об шляпу?

Его опасения, перелетев через корзину с цветами, через блюдо с телячьей корейкой, лишь рассмешили Мельникова.

- Теперь вы член команды, Виталий Петрович, и вам нечего бояться.

Тайны распределительных скрижалей так и остались для Першина тайнами, но после этих слов он уже спокойнее посмотрел вслед удаляющемуся Синельникову, и принялся за еду.

В глубине зала два необычайно серьёзных субъекта как бы нехотя переговаривались между собой:

- Надоела вся эта мышиная возня. Я богатый и успешный человек, почему я должен всю жизнь копаться в этом дерьме?!

- Ты прав Наум, говнецом западает.

У них была своя философия. Они не верили никому, а особенно тем, кто находился в этом зале.

- И климат – я плохо стал его переносить. Пора вытаскивать с завода свои деньги и размещать в других местах.

- Деньги любят деньги. Обычно, как только начинаешь вытаскивать свои, за ними прицепом следуют другие…

Запихнув в рот четверть груши, Гетманов подмигнул Першину, которому сосватал на работу племянника, и рассказал недавний случай.

- Какие-то сутяги подали на меня в суд за то, что я пристроил в Госкомимуществе свою внучку. Я им говорю: ишачьи дети, а чьих внучек мне пристраивать, ваших что ли?

Все, кто его слушал, дружно закивали – с чужими дочками и внучками надо делать что-то другое.

Будапешт

Сентябрь 1997

Это были обычные гансы – два упитанных мужичка, только что поселившихся в «Corvinus Kempinsky», и вышедших прогуляться по улице Ваци. Илона с Имоджин подцепили их, и сразу повели в стрип-клуб. Завязалась обычная болтовня. Мужчины быстро освоились и деловито осведомились о времени выдвижения в гостиницу.

Имоджин вспомнила, как знакомый продавец из секс-шопа рассказывал, что у порнофильмов, экспортируемых в Германию, вырезают прелюдии, и оставляют голый секс. Вначале немного титров, затем без промедления – порево.

- Нам нужно немного привыкнуть друг к другу, – лукаво улыбнувшись, сказала она, кивая официанту – «как обычно». – Посидим, выпьем, расслабимся…

Гансы понимающе закивали, и стали обсуждать, как провести девушек в отель. Они скрупулёзно проговорили обо всех трудностях, которые могли возникнуть, и сошлись на том, что, в случае чего, дадут немного швейцару – конечно, удорожание проекта не входило в их планы, но… куда деваться. Улыбнувшись, Имоджин подумала, что они с Илоной предельно упростят проход в отель. Ведь гости проживают в нём, поэтому их пустят наверняка. А девушки туда просто не пойдут.

Мужчины оцепенели, когда им принесли счёт. Ещё бы – какое-то подозрительное пойло подавали по цене коллекционных вин из подвалов Габсбургских дворцов. Девушки сочли момент подходящим, чтобы ускользнуть.

Оказавшись на улице, Имоджин сказала, что у неё нет времени ждать – она торопится на свидание, и попросила Илону, чтобы та забрала у бармена причитающиеся ей комиссионные. Услышав про свидание, Илона громко рассмеялась и поцеловала подругу на прощание.

* * *

Они встретились в кафе на Nadymezo Utca. Жжольт – высокий, статный, смуглый красавец со взглядом, обращённым внутрь себя – был в этот вечер необычайно задумчив. Изначально познакомилась с ним Илона. Рассказывая о нём подруге, она имела неосторожность похвастаться мужским достоинством своего нового парня. Имоджин не поверила на слово, и захотела проверить. Разыграв несложную комбинацию, она затащила его к себе в постель и убедилась, что подруга немного преувеличивает. Впрочем, он быстро надоел Илоне, и она сама предложила им попользоваться. И некоторое время  Имоджин безраздельно пользовала Жжольта, однако вскоре Илона заявила свои права на него – у неё ничего больше не клеилось. Имоджин он также надоел, но у неё пока что тоже ничего не получалось. И они установили очередь. Жжольт, ничего не зная об этих переуступках, мучился угрызениями совести из-за того, что изменяет Илоне с её лучшей подругой; и сложная проблема – кого выбрать, как объясняться? – встала перед ним в полный рост.

Он был, несомненно, хорошим парнем. В прошлом технолог на винзаводе, теперь он работал в виноторговой компании менеджером. Имел хорошие перспективы, начальство было им довольно. Серое вещество его, безусловно, содержало неисчислимые гигабайты полезной информации. Однако, несмотря на яркую внешность, из-за косноязычия и фатального отсутствия чувства юмора, он был совершенно неинтересен, сер и тускл. Но на девушек недалёких производил впечатление человека глубокого и даже изысканного.

Поглощая бифштекс, Жжольт какое-то время распространялся по поводу ухудшающегося качества вина, особенно недорогих марок. Перед клиентами стыдно. Когда он работал технологом, такого не было. В погоне за прибылью производители забывают о качестве. Нездоровая тенденция, но как её переломить?

Имоджин рассеяно слушала, время от времени кивая из вежливости. Настырная Илона отвоевала три дня подряд, и в этот вечер Имоджин рассчитывала оторваться по полной программе. Размешивая ложечкой сахар, она наблюдала, с какой тщательностью их общий парень собирает вилкой остатки гарнира. Педантично, до самой мелкой капустинки.

- … она такая наивная, такая беспомощная… не представляю, что она будет делать без меня…

Она кивнула. Речь зашла об Илоне.

- …что делать? Она беременна…

Имоджин чуть не расхохоталась прямо ему в лицо. Зачем Илоне понадобился этот тупой розыгрыш, она и сама не знала, а уж зачем Жжольт это обсуждает здесь и сейчас – это непонятно никому, даже ему.

- … и надо что-то думать… ты же понимаешь, что в этой ситуации я не могу, не имею права её бросить… трудный выбор, ты не представляешь, как мне тяжело… но я обязан, просто обязан быть с ней… дорогая, ты должна меня понять… ни с кем на свете не могу больше посоветоваться… ты её подруга, ты знаешь…

Ей и так было ясно, какой он выбор сделает, если нужно будет делать выбор. Так уж получилось, что Илона состроила из себя наивную неопытную дурочку, ну, а Имоджин, соответственно – циничную стервозину. И они играли свои роли.

Они прекрасно существовали среди мужчин, и научились с максимальной выгодой пользоваться своей привлекательностью. В зависимости от обстоятельств, из них могли получиться образцовые жёны, или непревзойдённые куртизанки. Но пока что на их пути не попался режиссёр, который бы предложил ту – самую главную в их жизни роль.

…Она всё ещё горела желанием, и бросала на него нетерпеливые взгляды, – когда же эта набитая глупостями баржа, наконец, снимется с якоря?!

-… мне очень легко с тобой… да, я знал, что ты поймёшь меня… Илона – не такая, она обижается, чуть что, с ней невозможно разговаривать… как она видит отношения, когда невозможно откровенно поговорить… что касается интимной сферы – когда нет откровенности во всём, нельзя раскрепоститься… да, ты понимаешь, о чём я говорю… вот, с тобой…

Она чуть не выплеснула ему чай в лицо… но сдержалась – ей всё еще хотелось его.

-… слава богу, ты поняла меня… ведь не могло быть иначе – мы с тобой одинаковые… мы понимаем, что не всё так просто в жизни… чтобы быть объективным, надо видеть объёмное изображение, а не плоское… учитывать все обстоятельства… однобокий взгляд на вещи – это неправильно…

Допив сок, он вышел из-за стола. Ей пришлось проследовать за ним, хоть она и не успела допить свой чай – за размышлениями, что же с ним делать – допивать, или всё-таки вылить Жжольту на голову.

На улице он продолжил свой монолог:

- … да, мы будем встречаться, я не могу отказаться от тебя… возможно, не так часто, и… свидания будут менее продолжительными… наверное, сегодня – последний раз, когда я смогу провести ночь с тобой… я должен уделять Илоне больше времени, ей сейчас нужна моя поддержка… она требует постоянного к себе внимания… конечно, в таком положении… если она узнает про нас, хотя бы заподозрит… знаешь, какая она ревнивая… ты должна понять… вот если б как-то совместить… если ты будешь к ней приходить, и там…

Он наморщил лоб, и тяжело задумался. Она поторопила его:

- … и там?!

Он жестом предложил ей сесть в машину, но она его остановила:

- Нет, давай поговорим на улице.

- Да, тут всё обсудим, и поедем, – согласился он.

- Давай, Жжольт, заканчивай свою мысль!

- … если б ты с ней почаще виделась, подольше с ней бывала… ты бы убаюкала её подозрения, успокоила её… ну, как можно ревновать к лучшей подруге, почти сестре… у нас есть большой загородный дом, ты знаешь… мы переедем с Илоной туда, ты будешь приезжать якобы к ней, подолгу оставаться, и мне будет спокойнее, когда ты рядом с ней… а когда я буду приезжать, и она, успокоившись, отправится спать…

Он снова тяжело задумался, мучительно подбирая нужные слова. Ей вновь пришлось его поторопить:

- … она отправится спать…

- … мы сможем с тобой…

- Говори, изъясняйся по-человечески! – раздражённо сказала она.

- Заниматься любовью! – наконец, вымолвил он.

- Заниматься любовью?!

- Да, а что тут такого удивительного?

И он открыл перед ней дверцу машины:

- Ну, поедем…

Желание растаяло, как лёд в горячей руке.

- Подожди… Давай называть вещи своими именами. Ты по очереди пользуешь двух подружек, затем одну из них выбираешь себе в жёны, а другой отводишь второстепенную роль, и даже предлагаешь украдкой совокупляться в тёмном углу в доме, в котором…

Он перебил её:

- Дорогая, вот уж не ожидал, что ты будешь рассматривать нашу ситуацию так однобоко, узко. Ты ведь должна понимать…

- Как раз это я понимать отказываюсь!

Имоджин собиралась сказать что-то резкое, но, увидев выражение его лица, по-детски глупо-беспомощное, и несуразное при такой внушительной фигуре, неожиданно расхохоталась. Развернувшись, она пошла прочь, на ходу вынимая из сумочки мобильный телефон – не терпелось позвонить Илоне и рассказать ей свежую хохму об их общем парне.

* * *

Смех смехом, а проблема осталась. Почему, почему она всегда выбирает не тех парней? Допустим, обедает она в кафе. На неё заглядывается симпатичный мужчина в хорошем костюме. Что делает Имоджин? Отворачивается, принимает надменный вид, быстро разделывается с горячим, платит по счету и убегает. А стоит ей встретить потенциального неудачника, который бросает на неё робкие взгляды и даже мечтать не смеет о том, что такая девушка обратит на него внимание… И она уже томно вздыхает, хлопает ресницами, и громко шутит. А потом удивляется, почему он ходит по ванной комнате в уличной обуви и стреляет деньги до получки.

И следующий её (лично её, а не их общий с подругой) парень, Балаж, оказался с точно такими же тараканами в голове, что и у Жжольта, словно этих зловредных насекомых специально клонировали и заселяли ими мозги всех мужчин, которые попадались ей на её трудном жизненном пути.

- Нет, он же полный кретин, таких ещё поискать! – жаловалась она тогда Илоне. – Ведь только с моим уникальным чутьем среди сотни нормальных мужиков можно найти самого припадочного психа и делать вид, что это самый лучший мужчина на свете!

Этот Балаж, интересный во всех отношениях, оказался потрясающим любовником, но он был женат. Очень страстный, но… такой домашний. В том смысле, что его почему-то не хотелось стесняться, не хотелось думать ни о каком целлюлите и складках на животе – Имоджин чуть ли не в первый раз в жизни ощутила себя соблазнительной в том виде, в котором она есть, а не в том, в каком будет после трёх лет бесконечных тренировок в спортзале. Она стала надеяться, что это начало чего-то большого и серьёзного, а он вдруг признался, что женат. Сказал, что всё это ужасно – то есть прекрасно, но от этого ещё ужаснее, – и что он действительно думал, что любит жену, наверное, и сейчас любит, но Имоджин для него не просто интрижка, он вообще против интрижек, он и не думал, но влюбился, и это что-то особенное…

У неё мозг плавился от его самокопаний и ковыряния в глубинах подсознания. Рассуждая о своих чувствах, он увлекал в черную дыру самоистязаний и её, и… наверное, лучше бы он просто делал своё дело, и поскорее выматывался. Наверное, любая женщина без этого странного дефекта в мозгу, который не позволяет отсеивать маниакальных психопатов, оделась бы и ушла, но у Имоджин был этот дефект, видимо, какие-то генетические нарушения, и она продолжала встречаться с Балажем. Расставаясь с ним, она обещала себе поступать разумно, но, когда он очередной раз звонил, говорила «Да!», и с трепетом ждала его прихода. Они занимались любовью, – после третьего свидания их секс уже можно было назвать любовью, – и говорили. Оказалось, что у них одинаковые вкусы, и им много есть о чем пообщаться. А с наступлением темноты – видимо, в детстве его ночью кто-то сильно напугал – у Балажа начинались приступы самобичевания. Он начинал страдать. Говорил, что не понимает, как жить дальше, что не может без Имоджин, что чувствует себя подлецом, что не понимает, как всё это произошло – и женитьба, и Имоджин… И постепенно, против своей воли, она оказалась вовлеченной в эту его перманентную тоску и вечный плач. Она стала страдать вместе с ним и говорить, что тоже не знает, как всё произошло, и что она против женатых любовников, но ничего не может с собой поделать.

- Да он заурядный, избалованный, инфантильный мужчинка, возомнивший себя Богом! – кричала ей Илона. – Давай завязывай с ним: я уложу его к себе в постель, а ты зайдешь и устроишь сцену ревности! По старой схеме, ОК?

Да, Имоджин хотела по старой схеме, но почему-то именно Балажем ей не хотелось делиться с Илоной. Таким заурядным, избалованным, инфантильным, эгоистичным, мужчинкой, который считает себя Богом, и плюс женатым ко всем своим прелестям. Никакие доводы разума не работали – а может, и не было у неё больше никакого разума.

А болезнь его прогрессировала, и однажды приступ с ним случился днем. Прямо с порога он начал говорить, что не может её потерять, и как сказать об этом жене – они ведь счастливая семейная пара, любят друг друга, и всё такое… Имоджин пришла в себя, только когда он пошёл в душ. Всё поменялось – теперь он сначала имел её мозг, а затем, отымев каждую извилину, подбирался к телу.

Это повторялось три раза в неделю. Они встречались в ресторане – мы друзья, мы друзья, мы друзья, потом в машине жаловались на то, как они любят друг друга, потом он довозил её до дома и уезжал, а через полчаса врывался к ней – и у них был секс.

Она много раз представляла себе его жену и пыталась понять, зачем они поженились. Может, так было удобно? Может, это был такой рациональный подход? Может, она у него сногсшибательная суперпрестижная фотомодель? Правда, тогда он циник… К счастью, он не сказал, что у них с женой уже нет отношений, и что она его никогда не любила. Иногда Имоджин сходила с ума от желания узнать, как выглядит его жена, чем занимается, но друзья её уберегли: оказалось, что у неё с Балажем есть общие знакомые, они-то и доложили, что жена у него – успешная молодая женщина, которая искренне его любит и на седьмом небе от счастья.

- Илона, остатками мозжечка и гипофиза я понимаю, что надо всё это прекращать, но ты же сама видишь, это выше моих сил! – каялась она подруге. – Я не могу!

Илона искренне удивилась:

- Ты чего, влюбилась? В этого придурка?

- Нет, конечно… Не знаю…

Сочувственно посмотрев на Имоджин, Илона покрутила пальцем у виска.

А потом страдать стало скучно. Балаж заговаривал о том, что признается во всём жене – пусть она решает. Имоджин бросалась на него, уверяла, что ещё рано, что они должны определиться (с чем?!), он уезжал, тут же возвращался, секс был неизменно ошеломительный.

Так вот в чем дело! – осенило Имоджин. – Именно взрыв эмоций и выброс адреналина донельзя обостряет чувственность!

От замужних подруг она слышала, что самый бурный секс бывает после бурной ссоры, это, так сказать, бурное примирение. «Почему бы нет? – решила Имоджин. – Если я такая, что готова терпеть всяких ненормальных придурков, а симпатичный, успешный, богатый придурок лучше всех остальных, так почему не он? Правда, Балаж немножечко женат, но, с другой стороны, именно на этом и строятся наши садомазо-отношения». И она представила себя в кожаных ботфортах, маске, и с семихвостной плеткой в руках. Действительно, почему не ролевые игры? Ведь на улице Ваци она только тем и занимается, что разыгрывает отношения, и неплохо на этом зарабатывает.

- Но это ужасно, зачем тебе псих? – возмутилась Илона, которой вечно всё не так. – Он ненормальный, извращенец, мазохист! На твоём месте мог оказаться кто угодно – ему просто нравится изменять, страдать, чувствовать себя виноватым. Может, его мама в детстве ругала, била сковородкой по башке, и он без этого теперь не может?

- Так это здорово, у нас идеальная пара…

- До тех пор, пока он не развелся и не женился на тебе. Тогда он будет изменять уже не ей, а кому, как ты думаешь? Тебе, дорогая.

- А кто сказал, что я за него выйду?

- Имоджин, тебе нужно найти такого, кто бы полюбил конкретно тебя, а не твою плётку.

- Черт тебя дери, Илона, давно такая умная стала?!

Как раз в то время у Илоны появился перспективный жених, и она стала больно много умничать, и даже стала реже появляться на улице Ваци.

И в тот момент, когда Имоджин открыла для себя всю прелесть нового подхода к их с Балажем отношениям, именно из-за этой улицы у них начались проблемы. Он случайно увидел, как в сопровождении двух иностранцев они с Илоной зашли в заведение, проскользнул следом, и устроил сцену ревности. Да, Имоджин нужны были эмоции, но всему своё время и место! Она настолько разозлилась, что не пошла за ним, когда вышибалы выдворили его на улицу. Потом, когда они с Илоной, как обычно, развели клиентов на дорогую выпивку, и улизнули через черный ход, бармен, выплачивая комиссионные, сообщил, что «тот придурок всё еще ждёт у входа». Она в ответ лишь усмехнулась: «Его проблемы».

Мобильный у неё был отключен, а домой к ней в тот вечер Балаж не поехал – видимо, торопился к жене. Зато вломился на следующий день и закатил истерику. Имоджин не повела и бровью. Ему-то какое дело, чем она в стрип-клубе занималась. Да хоть крутилась у шеста, терлась попой о клиентов, или даже обслуживала их в приватной комнате, она свободная женщина. Ей же не приходит в голову устраивать скандал у него дома, хотя он сто процентов трахает там женщину, которая, пусть и жена ему, но для неё, для Имоджин, это такой же посторонний человек, как для него те иностранцы.

Но этими логичными доводами она не успокоила его, а только усугубила драму, в которой, как ей казалось, не было никакой драмы. Балаж зарыдал, стал биться головой о стену, и говорить, что так больше нельзя. Ей так и не удалось понять, что и почему нельзя – вся эта сцена показалась настолько омерзительной, что она быстренько вытолкала сумасшедшего дружка на лестничную клетку и отключила всё, что могло зазвонить: дверной звонок, домофон, и телефон. До неё дошло, что садист из неё никудышный. Что ж, очередное разочарование.

На следующий день он позвонил, и она скрепя сердце согласилась с ним встретиться –

в ресторане. Обед проходил в привычных разговорах о страданиях, и, – с учетом недавнего происшествия в стрип-клубе, – о падении нравов. Отвлекшись от этой смури, она попыталась подумать о чем-то приятном. Друзья недавно донесли, что Балаж купил жене кожаную сумочку модного в этом сезоне лилового цвета за четыреста долларов, и Имоджин захотелось такую же. И она ему прямо сказала об этом, прервав его унылый бубнёж. Балаж сделал вид, что не расслышал – с деньгами он расставался без особого воодушевления. За всё время их знакомства подарил ей только перьевую ручку Паркер – Имоджин сказала, что работает в модном журнале, пишет статьи. Потом, конечно, пожалела, лучше бы придумала легенду о том, что работает крановщицей и мерзнет на высоте, может, он подарил бы куртку.

Балаж продолжал прикидываться глухонемым, тогда она напомнила про сумочку, язвительно прибавив:

- Ты ведь намекнул, что я шлюха. А все продажные женщины удовлетворяют мужчин за деньги. И я – не исключение.

Внезапно он воодушевился – видимо, воспринял это как некую игру, и пообещал, что завтра же они поедут в магазин, и купят ей сумку. Но она была непреклонна:

- Я бы не хотела тебя утруждать. Будет лучше, если ты мне дашь наличными и я сама куплю себе то, что мне нужно.

Он сразу сник, и начал что-то лепетать о том, что нельзя вот так ставить вопрос ребром: или-или, и что дорогие подарки – это дело спонтанное, что отношения должны быть искренними. Больше она ничего не сказала про сумку, а когда подъехали к её дому, вспомнила его, плачущего, бьющегося головой о стену. Ей стало неприятно, и она вспомнила способ, которым отшивают женатиков:

- Балаж, я больше так не могу.

- Имоджин, но ведь я…

- Ты должен принять решение, – отрезала она. – Мне надоело ломать себе голову, ты – мужчина, ты и решай.

- Но почему я, и что, в конце концов, я должен решить?

- А о чём мы с тобой талдычим постоянно? О нас с тобой, черт возьми, о наших отношениях! Ты заварил эту кашу, так волнуйся, переживай, решай сам, что нам всем, включая твою жену, делать.

Он картинно развёл руками:

- Но ты же выбрала свой путь – улица Ваци…

Она кивнула в сторону своего подъезда:

- Отлично, я не против. Вход в квартиру стоит четыреста баксов, оплата сразу.

Сначала он возмутился, потом, обратив всё в шутку, попытался её поцеловать, но она, увильнув, выскользнула из машины. Балаж что-то кричал ей вслед, но она, не оглянувшись, зашла в подъезд.

Он уехал, и, как обычно, через полчаса вернулся, и попытался проникнуть в подъезд, но она его не пустила. Несколько раз Балаж звонил на мобильный, просил прощения, говорил, что понимает её душевное состояние, но и она должна его понять; и не надо было убегать от него из стрип-клуба, а объясниться на месте, и тогда было бы всё по-другому, может быть именно в тот день он бы ушёл от жены, а теперь, что же теперь им всем делать… Она отключилась, не дослушав.

Он объявился через месяц и по привычке принялся ломиться в подъезд. Имоджин не открыла. Тогда по домофону он сказал, что больше не может держать всё в себе и признается во всём жене.

- Ну, это очень даже благородно – избавить ещё одну женщину от такого идиота, как ты! – вложив в слова максимум злорадства, ответила Имоджин.

Она закрыла эту тему, но начинать новую не было ни желания, ни сил. Чувствовалось тотальное бессилие, опустошенность; мир потускнел. Не потому, что рассталась с парнем, а потому что он, очередной из уже длинного списка, из всех психопатов оказался самым дурным и вынес напрочь ей весь мозг, и если так пойдёт и дальше, то очень скоро её положат в психиатрическую клинику. И она решила сработать на опережение, и обратилась, тайком от Илоны, к сексологу.

* * *

- На что жалуетесь? – обволакивающим голосом спросил профессор, внешним обликом напоминавший обаятельно-нелепую куклу «дотторе» из итальянской комедии дель арте.

- Катастрофическое сознание, сформированное в результате последствий детской психотравмы, породило во мне ряд девиаций, – без запинки проговорила Имоджин, – в общем, у меня, кажется, слишком много мужчин и они мне почему-то не нравятся.

Доктор попросил изложить всё по порядку, и она рассказала последние три случая.

- Насколько я понял, вас интересуют только ваши собственные ощущения, вы хотите только получать, ничего не давая взамен.

- Но… простите, это же я отдаюсь, а не какая-то другая девушка. И парни, в общем-то тоже кончают.

- Может, я вас неправильно понял. Вы очень много говорили об удовлетворении своих потребностей, и практически ничего – о том, что было нужно вашим молодым людям. Поэтому у меня сложилось мнение, что вы стремитесь быть похожей на образ, культивируемый модными женскими изданиями – образ сильной независимой женщины, меняющей мужчин, как перчатки. Феминистки, что ли, хоть я не люблю это слово, но здесь оно уместно.

И доктор попросил повторить вкратце уже сказанное, или внести дополнения. Имоджин припомнила ещё один случай, и, обобщив все четыре, добавив некоторые детали, сказала, что было совсем по-другому – она подстраивалась под мужчин, под их нелепые капризы.

- Но сейчас получается совсем наоборот! – удивленно воскликнул доктор. – Теперь выходит, что вы – жертва! Так как на самом деле?

Копнув поглубже, Имоджин привела ещё примеры, в которых фигурировали отвергнутые ею мужчины. Они казались ей вполне достойными и тогда, и теперь, но она не понимает, почему отказала им, ведь каждый из них был гораздо лучше, чем… взять хотя бы Балажа.

- Балаж и Жжольт воспринимались вами как сексуальные партнеры, не более того, а про тех, отвергнутых, вы говорите как о потенциальных мужьях.

Она подтвердила, что доктор, наконец, понял её правильно.

- Так ведь это обычная житейская проблема: один человек не может вмещать всё лучшее, и поскольку у нас в стране практикуются моногамные браки, вам придется выбирать, что вам больше по душе – скучный семьянин, к которому вы не испытываете особого желания, или объект страсти, но с некоторыми заскоками. В обоих случаях издержки неизбежны.

Имоджин задумалась.

- Да, но… Бывали случаи, когда…

И она привела примеры, в которых выступила форменной стервой, отшив парней, которые нравились ей как мужчины, и в то же самое время были отличной партией.

- Может, там не было любви? – предположил доктор.

Она покачала головой:

- В одного я даже влюбилась, и в других была готова.

- Давайте поподробнее про того, в которого влюбились.

Тут Имоджин вспомнила ещё несколько случаев, когда напропалую флиртовала, и ей почему-то доставляло удовольствие сводить всех с ума, а потом, в самый последний момент, отказывать. И она, чтоб не упустить из виду, сразу же их выложила. Доктор терялся в догадках.

- Судя по данным конкретным случаям, вы – самая что ни на есть эксгибиционистка. Вас не интересует секс, удовольствие вы получаете в момент отказа от него. Но из анамнеза явствует, что интимное общение вас очень даже интересует. Может, расскажете всё в хронологической последовательности. Скорее всего, это этапы вашего развития как женщины. То, что вы заводили мужчин с целью бросить в самый интересный момент – возможно, вас перед этим кто-то обидел, и вы подсознательно мстили не обидчику, а всему мужскому роду. Вспомните, что было до этого.

- Никто меня никогда не обижал, в основном обижала я сама.

- Так, давайте по порядку: когда был период отказников, когда был период суррогатных партнеров, период взаимной любви… период такой, период другой. Дайте хронологию событий, чтобы я уловил некоторую закономерность. Повторяю: скорее всего, все события – этапы вашего становления как зрелой женщины. Вы привлекательны, и…

Договорить ему не удалось, она его огорошила – так, что он нервно затеребил свою бородку:

- Нет никаких этапов, доктор, это происходит со мной постоянно, одновременно, в режиме нон-стоп.

Очнувшись от шока, профессор начал говорить, и она постепенно пришла к пониманию, что плохая была затея – визит к специалисту. По крайней мере, жила бы спокойно, и ей не пришлось бы узнать, что мир населяют исключительно фроттеристы, порнофилики, интимофобы и сексоголики обоего пола. И во всей этой теплой компании главный больной – она сама. Если бы она только знала, куда её заведет врожденная тяга к экспериментам, то, не колеблясь, перечислила бы докторский гонорар в фонд защиты выхухоли. Всё стало ясно. Её беспорядочная сексуальная жизнь обрела очертания стройной клинической картины. Из черной глубины бессознательного с осуждением взирала череда экс-бойфрендов и случайных кавалеров, имевших несчастье плениться её красотой.

Она попыталась оправдаться:

- Я не виновата, что на первом же свидании с мужчиной вижу весь сценарий отношений, и мне сразу становится неинтересно. Отсюда появление таких, как два последних обморока.

- Способность видеть наперед сценарий пришла к вам с опытом. А опыт вы получили, потому что…

Профессор щедро высыпал кучу диагнозов, и она снова пожалела, что сюда пришла. Причем выбрала одного из лучших специалистов. Был бы не такой маститый, наверняка бы выдал меньше оскорблений. И Имоджин ринулась на защиту своей чести:

- Вы считаете, было бы лучше, если б я, как тупая курица, привязалась к какому-нибудь мужлану, терпела от него унижения, и он был бы для меня свет в окошке, потому что я другого ничего не видела?

- Зато сейчас вы ищете совершенного мужчину, а такого найти практически невозможно.

- Возможно! – запальчиво сказала она. – Только такие мужчины – самые скучные из всех.

Профессор, очевидно, ждал этих слов, с первых минут ему стало всё ясно, и беседа от начала до конца проходила по уже проложенному им маршруту. Он встал, прошёлся по кабинету, посмотрел в окно, затем, опустившись в кресло, торжественно произнес:

- Извините, я был не прав. Вы не больны. Просто слишком сосредоточены на себе. Вспомните, когда последний раз вы совершали добрый, бескорыстный поступок.

- Я часто подаю нищим.

- Это не то. Вы должны сделать что-то по-настоящему значимое – поставить интересы другого человека выше собственных.

Имоджин представила, как объекты её нечеловеческой доброты в ужасе разбегаются по углам.

- Доктор, а может, вы что-нибудь придумаете? У вас всё-таки опыт.

- Вообще-то, добрые поступки не по моей части, – обаятельно улыбнулся профессор. – Но если вы настаиваете, могу предложить вам роль суррогатной партнерши.

Дальнейший рассказ светила поверг её в состояние культурного шока. Оказалось, что избавление от сексуальных расстройств – невероятно интригующий процесс. Особенно занятно выглядит лечение женской аноргазмии и мужской импотенции. В первом случае в ход сначала идут безобидные с точки зрения нравственности гормональные препараты, затем доктор и пациентка совместными усилиями пытаются нащупать оргазменные пятна с помощью подручных средств из секс-шопа. На этом зона ответственности доктора заканчивается – сексологу запрещено прикасаться к гениталиям пациентки. И тогда на помощь приходит суррогатный партнер.

- Что-то вроде мясного вибратора? – уточнила Имоджин.

- Ну зачем так грубо? Суррогатное партнерство – это тяжелый труд, сопряженный с серьёзным психологическим напряжением. В США и некоторых других странах этому учат на специальных курсах, и даже дипломы выдают. У нас права и обязанности таких «партнеров» не определены врачебным кодексом, поэтому сексологи часто используют в таком качестве своих бывших пациентов. А знаете ли вы, что импотенция и преждевременное семяизвержение – основная причина самоубийств молодых мужчин в цивилизованном мире?

Доктор явно бил на жалость.

- Многие просто не знают, что эти проблемы лечатся. И не только медикаментозно. Неоценимую помощь могут оказать суррогатные партнерши. В США, например, ими охотно становятся студентки, изучающие психологию, – это же отличная практика для молодого специалиста! А у нас – сами понимаете, предрассудки, косность мышления. Ну, пока, и не у всех…

Имоджин почувствовала себя косной, наполненной предрассудками, и подумала, что недостаточно современна. Тем более – нет нужного диплома.

- А почему бы вам не обратиться к профессионалкам – вон их сколько по обочинам стоит.

- Что вы! Проститутки тут не годятся. Вы только представьте, насколько это тяжелый, неблагодарный труд. Да и деньги не большие – долларов пятьдесят за сеанс. К тому же дамы с обочины, как правило, излишней рефлексией не страдают. Такая запросто может ляпнуть что-нибудь вроде «ну давай уже, лох педальный». И всё, у пациента – суицидальный синдром. Нет, тут нужны тонко чувствующие, душевные натуры.

И профессор выразительно посмотрел на Имоджин.

- Решать, конечно, вам. Разумеется, можно отказаться. Соглашаются вообще не многие. Завтра в три часа ко мне придёт Эмиль. Ему двадцать пять, он ваш ровесник. Красавец. Защищает диссертацию. Вырос без отца, мать-алкоголичка. Всю жизнь парню изуродовала и ещё деньги из него тянет.

- А вдруг он в меня влюбится?

- Ни в коем случае! Он потом даже смотреть на вас не захочет! Кому приятно общаться с женщиной, которая знает, что вы были импотентом.

Аргумент звучал убедительно. Чувствуя себя помесью Чипа, Дейла, и матери Терезы, Имоджин пообещала, что придёт.

- Только не одевайтесь, как на подиум, это может отпугнуть! – предупредил профессор. – Сейчас вы выглядите вполне, но мне кажется, надо немного поскромнее.

На ней был недорогой джинсовый костюм, и она поинтересовалась, как должна выглядеть суррогатная партнерша, чтобы пациент, увидев её, не полез в петлю.

- Какой-нибудь льняной костюмчик цвета топленых сливок, или что-то подобное. Подберите, если есть, – конечно, специально покупать не надо.

И профессор принялся наставлять по части белья.

- Все эти мифы о сексуальном белье – полная чушь. Кружева и гипюры – это, конечно, эстетично, но возбуждает далеко не всех. Беспроигрышный вариант – классические белые трусики, точь-в-точь такие, какие он видел на однокласснице, когда заглядывал ей под юбку. Сексуальность, милая моя, складывается в подростковом возрасте.

Следующий вопрос её удивил. Профессор поинтересовался, есть ли у неё дома книги.

- Да, около тысячи томов. Но не читать же мы туда едем.

- Не годится. Эмиль может почувствовать себя неуверенно.

Оказалось, что для суррогатной партнерши особенно важно не произвести впечатления слишком умной, а значит, требовательной женщины. Наличие библиотеки было признано отрицательным фактором. В результате Имоджин получила бумажку с адресом «симпатичного семейного отеля» – бывшей гостиницы офицерского состава.

План-кинжал, разработанный профессором, был прост и незатейлив: ровно в три часа она заходит в кабинет – как бы забрать рецепт для мамы. Как бы случайно видит там Эмиля. И если он не вызывает у неё рвотного рефлекса, они отправляются в отель.

Итак, на следующий день она была в правильной юбке, подходящих трусах и без макияжа. Будущий пациент её удивил. Заподозрить хорошо воспитанного, почти двухметрового шатена в мужской несостоятельности было так же сложно, как её в коллекционировании спичечных этикеток. Экстерьер импотента резко снизил самоуничижительный пафос акции. Стало даже обидно, что этот красавец никогда в неё не влюбится.

То, что произошло в гостинице офицерского состава, можно было назвать как угодно – оплакиванием нефритового жезла, провалом клинических испытаний и даже банальной суходрочкой. Единственное, чем это нельзя было назвать, так это «добрым бескорыстным поступком» эгоистки Имоджин. Даже в таких неблагоприятных обстоятельствах она умудрилась получить удовольствие от так и не вылеченного ею партнера. Если не  такое… так пусть будет… другое!

На этом историю можно было б и закончить, но Имоджин, вопреки предостережениям доктора, пригласила Эмиля в гости. Пациент не возражал.

В тот вечер она открыла новый, доселе неизвестный человечеству афродизиак – трёхкилограммовый том «Жития святого Геллерта». В момент, когда библиографическая редкость рухнула на партнеров вместе с книжной полкой, на свете стало одним импотентом меньше.

Она заранее вышла во двор. Должна была прийти Зоя Вячеславовна, мать Серёжи, Таниного одноклассника, и Арине не хотелось, чтобы гостья проходила в квартиру. Виделись они нечасто, только на родительских собраниях, и сейчас она недоумевала – что за срочный вопрос? Неужели свататься – в 13 лет?!

Они пришли раньше – оба, мама и сын. Вполне приятная женщина, и мальчик вроде симпатичный. Может, стоило их пригласить?

Разговор пошёл о начавшемся учебном годе, о расписании, о разных школьных делах. Затем коснулись увлечений, внеклассной жизни. И слишком подробно – различных бытовых вопросов. Это Арине не понравилось, она вспомнила, почему невзлюбила этих людей. Слишком они любопытные – и Зоя Вячеславовна, и её муж. Арине показалось, что они рассматривают её семью, всё, что произошло, с каким-то пошлым обывательским любопытством – как говорится, с жестоким любопытством, с которым люди среднего класса интересуются неприятностями тех, кто выше их по своему материальному положению.

Выяснилось, что Серёжа успешно выступает на «Конкурсе любознательных», его показывают по телевизору, и вообще, он – вундеркинд. Арина похвалила мальчика, пожелала всяческих успехов.

«Но что за вопрос? Неужели они пришли заранее посвататься?»

Зоя Вячеславовна стала подробно рассказывать о том, какой Серёжа занятый, и как много времени он уделяет подготовке к телевыступлениям. И даже как-то увязла на этой теме. Наконец, она разродилась:

- Конечно, общаться нужно, но понимаете, ему ведь столько заниматься…

И выжидающе посмотрела на Арину, которая никак не могла понять, что от неё хотят.

- Простите…

- Нет, я ничего не имею против, пускай общаются, но ведь мальчику необходимо готовиться…

- Ну и… Готовьтесь, занимайтесь!

- Понимаете… Таня… Нет, вы поймите правильно, она хорошая девочка… Но, как сказать… На первом месте, я считаю, должна быть учёба…

До Арины, наконец, дошло.

- Вы хотите сказать, Зоя Вячеславовна, что Таня…

- Нет, вы только не подумайте…

- Говорите прямо – она отвлекает Серёжу от занятий?

- Ни в коем случае, просто он такой… На первом месте… Как сказать… Он очень много читает, многим интересуется… Если б они вместе занимались, но, когда они встречаются, у них на первом месте игры, а ему… как сказать… это не очень интересно…

- Ну и… При чем тут моя дочь? Флаг в руки, занимайся, вундеркинд!

Зоя Вячеславовна смешалась, стала что-то невнятно бормотать. Её выручил сын.

- Мне уже просто с ней неинтересно, а она продолжает со своими играми.

- Подожди, сынок, не так…

Арина чуть не задохнулась от нахлынувшей ярости. Как он смеет, этот сопляк с телячьими глазами, похожий на бычка, который едва научился сосать, но умрёт с голоду, если ему не сунут вымя прямо под нос!

- Вы вообще в адеквате?! – сказала она грубо.

Зоя Вячеславовна стояла красная, как помидор, а её умненький сынок всё так же невозмутимо хлопал своими телячьими глазами.

- Но, поймите, люди разные, и интересы уже не совпадают…

Арине ужасно захотелось выругаться по матушке, но она вовремя сдержалась.

- Да вас прямо манечка стебёт.

- Что… – затряслась Зоя Вячеславовна. – Что за ужасный жаргон?

- Мания величия, – пояснила Арина, и, добавила с презрительной усмешкой:

- Тоже мне, нашёлся эксклюзив. Таких, как ваш Сирожа, у Танюши – десяток, а будет еще сотня. Но ей нужен принц, и она его получит! А высокий интеллект вашего сына никогда не заменит ему умения обращаться с Женщиной!

Сказав это, она горделиво вскинула голову, развернулась, и пошла к подъезду.

Он умер, – из всех понятий, которые Андрей знал и которыми привык оперировать, только связанное с областью смерти понятие подходило для описания того, что произошло. Это было в августе месяце, утром, и это было, однако, не более непостижимым, чем то, что он являлся единственным человеком, знавшим об этой смерти, и единственным её свидетелем. Он увидел себя в горах; ему нужно было, с той непременной необходимостью, которая характерна для событий, где личные соображения человека почему-либо перестают играть всякую роль, добраться до озера. Оно находилось в провале, на дне седловины, в неподвижном воздухе, и будто отдыхало в каменной колыбели. Оно густо-черное в тени и почти бирюзовое под солнечным светом. На его гладкой поверхности ни единой морщинки, ни единого всплеска, будто оно навеки застыло вместе с отображенными в нем скалами, небом, и одиноким облачком. Но стоило прошуметь ветерку, и озеро всколыхнулось серебристой рябью, словно стая каких-то неведомых птиц, пролетая мимо, коснулась крыльями его поверхности.

Озеро мертвое, в каменном ошейнике. К нему не вели звериные тропы, поблизости не жили птицы, и зелень отступила далеко от края. Только бури иногда прорывались к этому уединенному озеру, чтобы гулом волн разбудить спящих на дне его горных духов.

Воздух был прозрачен и пронизан каким-то рассеянным странным светом. Он заливал всё вокруг, и каждый предмет выступал с невероятной чёткостью. Камни, ветви, травинки даже издали виднелись до того отчетливо, словно были совсем рядом. Андрей ни на что не смотрел, но всё видел. Больше всего его занимала неподвижная тень обнаженной девушки на огромном валуне на берегу озера. Не было той, кто отбрасывала такую прелестную тень, но очертания её были более чёткие и тонкие, чем у тени, естественно отбрасываемой тем же самым валуном.

Андреем владела лишь одна мысль, простая, ясная и непреложная, исключавшая всё остальное. Ему нужно было добраться до того места, где, согласно законам физики, должно находиться тело, тень которого он видел. Получалось, прямо у кромки воды мёртвого озера. Всё, что необходимо – это спуститься с почти отвесной скалы. Кое-где сквозь её буровато-серую, каменную поверхность неизвестно как прорастали небольшие колючие кусты, в некоторых местах даже были высохшие стволы и корни деревьев, ползущие вдоль изломанных вертикальных трещин. В том месте, откуда Андрей двинулся, шёл узкий каменный карниз, огибавший скалу, а ещё ниже, в темноватой пропасти, было озеро.

Андрей долго спускался вниз, осторожно нащупывая впадины в камне и хватаясь пальцами то за куст, то за корень дерева, то за острый выступ скалы. Он медленно приближался к небольшой каменной площадке, которая не была видна сверху, но откуда, как он почему-то знал, начиналась узкая тропинка. И он не мог отделаться от тягостного и непонятного предчувствия, что ему не суждено больше её увидеть и пройти ещё раз по тесным её поворотам, неровным винтом спускавшимся вниз и усыпанным сосновыми иглами. Андрей знал, что его ждут внизу, чьё-то нетерпеливое и жадное желание его увидеть.

Он спустился, наконец, почти до самой площадки, ухватился правой рукой за чёткий гранитный выступ, и через несколько секунд был бы уже там и спускался по тропинке, но вдруг твёрдый гранит сломался под его пальцами, и тогда с невероятной стремительностью он стал падать вниз, ударяясь телом о скалу, которая, казалось, летела вверх перед его глазами. Потом последовал резкий толчок необычайной силы, после которого у него смертельно заныли мышцы рук и захватило дыхание – он повис, судорожно держась оцепеневшими пальцами за высохшую ветку умершего дерева, гнездившегося некогда вдоль горизонтальной трещины камня. Но под Андреем была пустота. Он висел, глядя остановившимися и расширенными глазами на то небольшое пространство гранита, которое находилось в поле его зрения, и чувствуя, что ветка постепенно и мягко смещается под его тяжестью. Небольшая прозрачная ящерица на секунду появилась чуть выше его пальцев, и он отчетливо увидел её голову, её часто поднимающиеся и опускающиеся бока и тот мёртвый её взгляд, холодный и неподвижный, взгляд, которым смотрят пресмыкающиеся. Затем неуловимым и гибким движением она метнулась вверх и исчезла. Потом он услышал густое жужжание шмеля, то понижающееся, то повышающееся, не лишенное, впрочем, некоторой назойливой мелодичности и чем-то похожее на смутное звуковое воспоминание, которое вот-вот должно проясниться. Но ветка всё больше проседала под пальцами Андрея, и ужас всё глубже проникал в него. Он меньше всего поддавался описанию; в нём преобладало сознание того, что это последние минуты жизни, что нет силы в мире, которая могла бы спасти. А внизу, на страшной глубине, которую Андрей ощущал всеми своими мускулами, его ждёт смерть и против неё он безоружен. Он никогда не думал, что эти чувства – одиночество и ужас – можно испытывать не только душевно, но буквально всей поверхностью тела. И хотя он был ещё жив и на его коже не было ни одной царапины, он проходил с необыкновенной быстротой, которую ничто не могло ни остановить, ни даже замедлить, через душевную агонию, через ледяное томление и непобедимую тоску.

Тут он услышал Катин голос:

- Давай же… Чего ты ждёшь? Почему нигде не сказано, что делать с медлительными?..

Страх отступил перед необоримым желанием поскорее соединиться с ней, Андрей отпустил руки, испытывая приятное изнеможение, странным образом неотделимое от томления и тоски. Если бы он мог соединить в одно целое все чувства, которые испытал за всю свою жизнь, то сила этих чувств, вместе взятых, была бы ничтожна по сравнению с тем, что испытал он в эти несколько мгновений.

Вокруг него завертелось с невыносимой быстротой, как в огромном кольце, скалы, кусты, и уступы, и наконец, через бесконечно долгое время, во влажном воздухе, на камнях над озером раздался хруст его рухнувшего тела. В течение ещё одного мгновения он жил в нестройном хаосе воспоминаний, ощущений, звуков и видений. Перед его глазами стояло неудержимо исчезающее зрительное изображение провала, каменной колыбели, тёмных вод, заполнявших дно седловины. Он слышал Катин голос. «Да, солнце, наконец…» – говорила она. Ещё был взгляд её полузакрытых глаз, устремлённый в неведомую даль, словно не стало каменных стен, словно взгляд изумрудных глаз-озёр превратил их в прозрачный хрусталь. Андрей почувствовал, как теплый луч, прорвавшись сквозь ледяные кристаллы потухших Катиных глаз, коснулся его. Потом всё пропало, и не осталось ничего.

Таково было его воспоминание о смерти, после которой непостижимым образом он продолжал существовать, если предположить, что он всё-таки остался самим собой. До этого ему много раз, как большинству людей, снилось, что он откуда-то падает, и каждый раз он просыпался во время падения. Но в течение этого спуска со скалы – и тогда, когда он слышал Катин голос, и тогда, когда видел её отражение на камне – у него было сознание, что он не спит. Следовало допустить, что в этой отчетливой и, собственно, прозаической катастрофе существовало чьё-то двойное присутствие, свидетеля и участника. Эта двойственность, впрочем, едва намечалась и иногда переставала быть уловимой. И вот, вернувшись из небытия, он вновь почувствовал себя в том мире, где до сих пор вёл такое условное существование, не потому, чтобы этот мир вдруг внезапно изменился, а оттого, что Андрей не знал, что же именно в нагромождении воспоминаний, беспричинных тревог, противоречивых ощущений, запахов, чувств и видений, определяет очертания его собственного бытия, что принадлежит ему и что другим и в чём призрачный смысл того меняющегося соединения разных элементов, нелепая совокупность которых теоретически составляла его, дав ему имя, фамилию, национальность, год и место рождения и его биографию, то есть долгую смену провалов, катастроф, и превращений. Ему казалось, что он медленно возникает опять здесь, куда как будто бы не должен был вернуться, – забыв всё, что было до сих пор. Но это не было потерей памяти в буквальном смысле слова: он только непоправимо забыл, что именно следует считать важным и что незначительным.

Он чувствовал теперь во всех обстоятельствах необыкновенную призрачность своей собственной жизни, многослойную и непременную, независимо от того, касалось ли это проектов и предположений или непосредственных материальных условий существования, которые могли совершенно измениться на расстоянии нескольких дней или нескольких часов. Это состояние, впрочем, он знал и раньше – и это было одной из вещей, которые он не забыл. Мир состоял из вещей и ощущений, которые Андрей узнавал, – так, как если бы он когда-то давным-давно уже испытал их и теперь они возвращались к нему точно из потерявшегося во времени сна. Это было даже в тех случаях, когда ему приходилось сталкиваться с ними уже, наверное, впервые в жизни. Выходило так, словно в огромном и хаотическом сочетании самых разнообразных вещей он почти ощупью искал тот путь, которым некогда прошёл, неизвестно как и когда. Может быть, поэтому большинство событий оставляло его совершенно равнодушным и лишь некоторые редкие минуты, заключавшие в себе то или иное совпадение и казавшиеся ему такими, с необыкновенной силой останавливали его внимание. Ему было бы трудно определить, чем именно они отличались от других – каким-то одним необъяснимым оттенком, какой-то случайной, но очевидной для него замечательностью. Лишь иногда они касались непосредственно его собственной судьбы или его личных интересов, чаще всего это были непонятно как возникающие видения. Уже раньше в его жизни бывало, что он годами как-то явно не принадлежал самому себе и принимал лишь внешнее и незначительное участие в том, что с ним происходило: он был совершенно равнодушен ко всему, что его окружало, хотя это были бурные события, иногда заключавшие в себе смертельную опасность. Но он знал о ней только теоретически и не мог проникнуться её настоящим пониманием, которое, вероятно, вызвало бы ужас в его душе и заставило бы жить иначе, чем он жил. Ему нередко казалось, – когда он оставался один и ему никто не мешал погружаться в бесконечную последовательность неясных ощущений, видений, и мыслей, – что ему не хватает сил ещё для одного последнего усилия, чтобы сразу, в одном огромном и отчетливом представлении найти себя и вдруг постигнуть наконец скрытый смысл всей его судьбы, которая до сих пор проходила в его памяти как случайная смена случайных событий. Но ему никогда не удавалось этого сделать и даже никогда не удавалось понять, почему тот или иной факт, не имеющий к нему никакого, казалось бы, отношения, вдруг приобретал для него столь же непонятную, сколь очевидную важность.

Теперь начинался новый период его жизни. Целый ряд необычайно сильных ощущений, многие из которых Андрею никогда не приходилось испытывать, проходили через его жизнь: зной безводных пространств и нестерпимая жажда, холодные волны северного моря, окружавшие его со всех сторон, в которых он плыл часами к далёкому и скалистому берегу, горячее прикосновение смуглого женского тела, которое он никогда не знал. Он неоднократно был слепым, и много раз был калекой, и одно из редких ощущений физического счастья, которое он знал, это было возвращающееся сознание и чувство того, что он совершенно здоров и что, в силу непонятного соединения случайностей, находится вне этих тягостных состояний болезни или увечья.

Но не всегда он переживал именно это. То, что стало теперь совершенно неизменным, это всё та же странная особенность, из-за которой он почти не принадлежал себе. Как только он оставался один, его мгновенно окружало смутное движение огромного воображаемого мира, которое неудержимо увлекало его с собой, и за которым он едва успевал следить. Это был зрительный и звуковой хаос, составленный из множества разнородных вещей; иногда это бывала музыка фортепьянного концерта, иногда это было безмолвное движение каменного городского ландшафта, перерезанного многочисленными каналами, который клубился перед Андреем с непонятной волнообразностью, иногда это было некое лечебное учреждение, в котором он существовал не как врач и не как пациент. Иногда это была яростная гонка с препятствиями, иногда беспечное существование, когда он жил беспечно и бездумно, с наслаждением вбирая в себя весенний и влажный воздух волжской набережной и ощущая с животной силой восприятия вкус мяса, которое он ел в ресторане, разрывая жадными зубами его сочные куски. Была девушка, которая удалялась, и была девушка, которая приближалась.

Иногда он возвращался в горы и видел Катю. Её мятежная душа стремилась вдоль ледяной скалы. Чалые туманы висли на изломах горных вершин, затягивая небо бесцветной камкой, медленно сваливаясь с крутизны в балки и отлоги, повисая хлопьями на оголенных ветвях. С далеких скал, под гул ледяного обвала, налетали ветры, и тогда разрывалась камка, и глубокая голубизна окаймлялась, будто перстень, серебристой оправой гор. Поседелые деревья-исполины стыли в прозрачном воздухе. Изгибаясь, отражая суровые берега, стремительные реки огибали обглоданные веками валуны, оставляя на их морщинах холодные брызги. Кружились, хрипло каркая, старые вороны. Клубы серо-фиолетового тумана, согнанного мечущимся ветром, ползли по горному склону, оттуда, из мглы, проступали пленительные очертания, сотканные из прозрачного эфира, света, и воздуха. Гармония кривых линий завораживала, притягивала взгляд, разливаясь чудесными трезвучиями, пробуждающими в душе неповторимые ощущения, полные грусти, – то приятные, то мучительные. Изначально близкие сердцу звуки, их тончайшие оттенки и изгибы, таинственное сочетание мажора и минора, свободно и легко охватывали самое существо, пронизывая самые отдаленные уголки души.

…Ан-дрю-ша…

Во всём этом не было никогда никакой последовательности, и этот движущийся хаос не нёс в себе даже отдалённую возможность сколько-нибудь гармонической схемы. И соответственно этому, в те времена своей жизни, которые были отмечены таким постоянным присутствием хаоса, душевное существование Андрея приобретало столь же неверный и колеблющийся характер. Он не мог быть уверен в длительности того или иного чувства, и не знал, что придёт ему на смену завтра или через неделю.

В эти же неверные времена Андрей встретил человека, точно нарочно вызванного из небытия, чтобы появиться перед ним именно в ту эпоху его жизни. Андрею этот человек показался неузнаваемо искаженным напоминанием о ком-то другом, некогда существовавшем. Его больше не было, он исчез, но не бесследно, так как после него осталось то, что Андрей увидел, когда он пришёл и сказал:

- Что будем с этим делать?

На пороге родительской квартиры стоял Реваз, в его руках был паспорт с отметкой ЗАГСа. Нужно было либо поставить ещё одну – «Брак расторгнут», либо восстанавливать отношения. Андрей выбрал второе. Жене непременно захотелось поставить отметку в небесной регистрационной палате. В разгар приготовлений к венчанию Андрей чуть не испортил всё дело, задав ей вопрос:

- Послушай, неужели ты думаешь, что нарисованный Иисус, бог нищих, сможет спасти наш брак, если он вдруг поползёт по швам?!

Мариам, считавшая себя набожной, устроила сцену, впрочем, несерьёзную – в процесс было вовлечено множество друзей, родственников, и знакомых, многие из которых не знали о размолвке. Венчание состоялось.

Но отношения оставались натянутыми, и восстановились только во время зимней поездки в Прагу. А жизнь двигалась наподобие плывущей по морю ледяной глыбы, подводная часть её, скользившая в холодном мраке, придавала устойчивость надводной части, что отражала волны, слушала шум и плеск воды, дышала…

Раньше он никогда не думал, что жизнь, ко всем безжалостная, может быть суровой и к нему. Он был эгоцентричен, склонный винить всех, но не самого себя. Только спустя полгода после трагедии, он оценил то, что подарила ему судьба взамен того, что похитила, и в чём отказала.

Но в нём умерла живая частица, поблекла краска. Муторное изнеможение овладело душой; казалось, что все живые силы выдавлены из неё, осталась одна лишь тоска. А в шуме жизни продолжался голос погибшей Кати.

В первую очередь Данилу Лошакова занимала работа. С девяти до шести он изображал корпоративное рвение в московском офисе американской компании. Он ненавидел начальника-иностранца, который, в свою очередь, презирал россиянина-подчиненного, а заодно себя за то, что вынужден бывать в России. Но в конце года будет вечеринка в боулинге, а на следующий день только и разговоров будет о том, как нажрался шеф и с кем уехала новенькая из маркетинга.

Помимо этого, у Данилы были чудные друзья, Серёжа с Настей и Костя, который расстался с Викой, потому что она сука. Ещё был Лёва, с которым сначала общались по работе, а потом посчастливилось завести с ним дружеские отношения.

По субботам на своих «гольфах» и «пассатах» компания отправлялась в лыжный парк «Волен». Туда приезжали все. Серёжа смешно падал, а Настя так и не становилась на лыжи, попивая глинтвейн. Вечером – боулинг в том же клубе, где состоялась корпоративная вечеринка, потому что клуб правильный и администратор – приятель. По воскресеньям нельзя не сходить в суши-бар. Потому что девушка Данилы очень любит суши или суси, а иногда – и то и другое.

Просмотру телевизора не может не мешать духовная жизнь. Нужно читать Мураками, обязательно – нового Пелевина, а там, глядишь, и перелистать Коэльо. Потом цокать языком, приговаривая: «Как это завораживает и какая в этом глубина. Лучшие продажи в декабре». Особенным образом необходимо обсудить книжные новинки с Лёвой – он из интеллигентной, и очень благополучной семьи с правильным мировосприятием – они всерьёз думают, что за пределами Московской кольцевой автодороги бьются в веселой истерике волны Тихого океана.

Данила не враг кино. Но только серьёзного, а не «всей этой американской чернухи-порнухи, которая везде»! «Терминатор-3», конечно, не альтернатива телевизору. Смотреть необходимо европейское кино, лучше – французское. То, где неизлечимо больной чернокожий подросток трахает свою маму-политэмигрантку в наркоманском притоне Лиона. Конечно, мерзко и тошно, но это же фильм Лео Шмазона с первой премией на фестивале метросексуального кино в Бильбао. Если не интересоваться новинками культуры, не мудрено докатиться до телевизора и, как все, смотреть «Что? Где? Когда?». Бррр… Обсудить увиденное нужно в каком-нибудь стильном «Крем-брюле». Там нужно попросить, чтобы кофе посыпали корицей, а «Наполеон» и без особых просьб украсят редиской в стиле fusion (это оригинально и модно). А кроме того, здесь можно послушать настоящую музыку, которую сводит ди-джей Нео. Он стоит, придерживая правой рукой наушник, и с видом Бетховена (да нет, Бетховен наверняка был проще) меняет диски с музыкой, к которой не имеет никакого отношения.

На майские надо ехать на Кипр, а в декабре на секретный остров для своих в Таиланде. Там снимался фильм «Пляж». Но и в номере своей четырёхзвёздной гостиницы ни в коем случае нельзя включать телевизор, потому что это дерьмо везде одинаковое. Как же хорошо без него две недели! По возвращении об этом следует рассказать в первую очередь.

Данила не ходит на выборы, потому что нет смысла и противно. Всё давно решили и поделили без нас. Кроме того, зачем поддерживать людей, которые пытаются проехаться за чужой счёт.

Ещё он не смотрит новости, потому что его это не касается, и все политики – воры. Когда показывали новости из Чечни и про взрывы, Данила был слегка шокирован, но ненадолго. Потому что в семь вечера был день рождения у Дэна и все напились, а Дэна просто выносили.

Данила – тот, кого показывают в рекламе мобильной связи. Он не одевается быстро и модненько в Сокольниках, а знает толк в Mango, Zara, и даже 4you. Его журнал – «Афиша», а чай он пьёт непременно с бергамотом. Он любит чатиться и пересылать друзьям на «мыло» анекдоты. Его юмор – Масяня, а киношный перевод – гоблинский. Его группа – «Ленинград». У него есть скидочная карточка в «Рамстор». Он признается в чувствах по SMS, а его телефон звонит мелодией из «Бригады».

Данила полной грудью вдыхает воздух свободной России, и, конечно же, практически не смотрит телевизор. Ведь телевизор отнимает время, он оболванивает, и, в конечном счете, делает похожим на других.

- Тебе нужно улучшить английский, – твердила Тимашевская всю осень.

А в январе Андрея перевели в хирургический отдел. Теперь в его обязанности входило продвижение медицинского оборудования, инструментов, и расходных материалов в Южном регионе – во всех областях южнее Казани.

Обучение в России не проводилось, и в марте его направили на трэйнинг в Будапешт. Россиян было двое – кроме Андрея, полетел Данила Лошаков, москвич, проработавший в «Эльсиноре» уже четыре года в должности сервис-инженера, и теперь ему предложили параллельно с обслуживанием оборудования заняться продажами. Это был импозантный молодой человек среднего роста, темноволосый, плотный, с приятной улыбкой, и выразительными карими глазами. Совокупность его привлекательных черт Олег Краснов суммировал в выражении «мальчик-вишенка», и, когда Андрей впервые увидел Данилу, то понял, что точнее вряд ли скажешь.

Он был из тех, кто с первых минут знакомства стремительно сокращает дистанцию общения, и делает это очень естественно и непринуждённо.

- Признавайся, коллега, много ли пакостей наговорил про меня Краснов?

Андрей был поставлен в тупик этим вопросом – Олег Краснов, с недавних пор бывший шеф, действительно не очень лестно отзывался о Даниле. Любимчик Паоло, честолюбивый карьерист, с ним надо быть поосторожнее.

- Не понимаю, о чём вообще речь, – пожал плечами Андрей.

Лицо Данилы, озарённое сиянием добродушной улыбки, за долю секунды стало жёстким и неприветливым. Пристально всматриваясь в глаза Андрею, он сказал:

- Ты меня берегись – я коварный, жадный, я карьерист. Дружу только по выгоде, стучу начальству обо всём, что удается разузнать – в том числе и на друзей. Я состою из одних недостатков. Люблю… нет – обожаю деньги, ради них готов на всё.

Так он разглагольствовал, упиваясь своей преступностью. В отличие от Олега Краснова, Андрей не питал неприязненного чувства к «мальчику-вишенке», столь невинному, но мнившему себя порочным и развратным. И, выслушав до конца его устрашающий монолог, небрежно обронил:

- И это всё, на что ты способен.

- Ты, чёрт возьми, не такой простой, каким себя строишь. Тоже мне, провинциал! А, коллега?! Чувствую, мы с тобой подружимся, ты как считаешь?

Их поселили в «Corvinus Kempinski», пятизвёздном отеле в центре Будапешта.

Поведение москвича Данилы вряд ли было отличным от того, как если бы он прибыл в какую-нибудь Жмеринку. «Как здесь всё дёшево! Потрясающая дешевизна! Полюбуйся, коллега: тут всё задаром!»

Вечером, когда вышли прогуляться по улице Ваци – это местный Арбат с множеством увеселительных заведений и магазинов – настроение Данилы было на пике завоевательного шопоголизма. Он уже посетил салон красоты в отеле, кое-что приобрёл в бутике Hugo Boss, опять же в отеле, на первом этаже, – всё это за смешные деньги, и теперь строил планы дальнейшего освоения Будапешта Торгового.

- Красивые, тут, кстати, девки, – заметил он, улыбнувшись проходящей мимо девушке. – И думаю, не такие избалованные, как москвички. Как считаешь, коллега, дорогой получится проект, если мы кого-нибудь снимем?

- Один мой знакомый рассказывал, что самая дешёвая проститутка, которая когда-либо попадалась ему – это было где-то в глухой провинции – накапала ему клофелин в шампанское и стащила у него двадцатник зелени, – задумчиво проговорил Андрей.

Всё во внешнем облике Данилы указывало на то, что настроение у него отличное, и вряд ли что-то может его испортить.

- Тут тебе не какая-нибудь «глухая провинция».

Он снова засмотрелся на проходящих мимо девушек.

- Я обожаю красивых баб! Обожаю порок, разврат, продажных женщин! Кстати, ты ведь женат. Как ты относишься к изменам?

Андрей уклончиво ответил, что выскажет отношение к изменам, если собеседник объяснит, что такое «измена». Не вслушиваясь в то, что ему говорится, Данила продолжал глазеть по сторонам, отмечая магазины, которые посетит завтра, отпуская замечания в адрес венгерок.

Внезапно он остановился:

- А вот и те, кто нам нужен.

На углу стояли две девушки – довольно симпатичные, одна блондинка, другая –

рыжеволосая, обе в обтягивающих джинсах и кожаных куртках. Вид у них был, что называется, съемный.

- Вполне ебабельны, как считаешь, коллега? – промурлыкал Данила.

Андрей ничего не ответил, он внимательно рассматривал смуглолицую обладательницу роскошных кудрей глубокого медного цвета, и у него снова возникло что-то типа дежа вю. Но он, привыкший к своим странностям, не придал этому особого значения, отметив лишь гибкую фигурку смуглянки и то, что она со вкусом одета.

Девушки заметили молодых людей, остановившихся напротив, переглянулись, и, призывно улыбаясь, направились к ним. Разговор начался непринуждённо – так, будто встретились стародавние знакомые. «Привет, как дела?» «Куда идёте, какие планы на вечер?» Блондинка назвалась Илоной, рыжеволосая представилась как Имоджин. Несколько вводных фраз, и дальше по улице Ваци они пошли уже вчетвером.

Девушки неплохо говорили по-английски, а Имоджин знала несколько фраз по-русски. С первой минуты общения сложилось впечатление, что ими движет бескорыстное любопытство, и всё, что им нужно – это дружба народов и наведение интернациональных мостов. Как-то само собой разбились по парам – Даниле досталась Илона, Андрею, соответственно – Имоджин.

- У тебя не совсем венгерское имя, – заметил он.

- Мои родители – экспаты, darling, в последнее время на родину возвращаются многие, кто эмигрировал в 56-57м.

- Мой дед, в честь которого меня назвали, был в Венгрии как раз в эти годы.

- Подозреваю, что старый Andrew прибыл сюда на танке.

- Ты права, он был танкистом. И приехал сюда не ромашки собирать. Ну да ладно, твои родители вернулись, потому что времена сейчас совсем другие, и я сюда приехал не с шашкой наголо.

Имоджин пообещала, что больше не будет говорить о политике.

Они остановились возле какого-то заведения. Девушки предложили зайти и промочить горло, и первыми направились к входу. Данила радостно сообщил Андрею, что «уже конкретно договорился»: после двух коктейлей – в гостиницу.

Это был обшарпанный стрип-клуб – мрачноватое заведение с убогим ремонтом и, стриптизёршами, на которых не позарился бы даже дембель. Что касается посетителей – все присутствующие в зале парочки уже были на грани того, чтобы отправиться в гостиницу. Прямо какой-то транзитный пункт, место для прелюдий. Даниле всё понравилось. Искусительницы, словно пришедшие из его сновидений – красивые и развратные, расслабленная атмосфера, торжество порока – всё, как он хотел.

Заняв отдельную кабинку, заказали выпивку. В этом вертепе логично было бы сразу разбиться по парам, но девушки уселись рядом, и Андрею с Данилой ничего не оставалось, как устроиться напротив. Разговор пошёл совершенно дружеский, и Даниле удалось перевести его в нужное русло только после обсуждения подробностей перелёта и выяснения того, чем занимаются российские друзья. Ему захотелось, чтобы Илона подтвердила достигнутые договоренности.

- Ну да, мы пойдём к вам в гостиницу, – ответила она немного отстраненно, – но для начала нужно выпить, немного расслабиться. Мы же не какие-то проститутки, надо поговорить, немного узнать друг друга, чуть-чуть привыкнуть.

И тут же переменила тему, начав обсуждение «Титаника»:

- Какой удачный саундтрек, Селин Дион, я просто обожаю её.

- Два хита, остальное хуета, – скривился Данила, вынужденный обсуждать то, что ему неинтересно.

Андрей вдруг отчетливо понял, что тут какая-то игра, и девушки не собираются идти к ним в гостиницу. Слишком уж всё просто. Но в какой-то момент он вдруг почувствовал, что в отвлеченной общей беседе сидящая напротив Имоджин ведет с ним другой разговор, понятный только им обоим. Своими жестами и взглядами она сумела показать ему всё привлекательное, что было в ней: и женственность, и мягкость, и силу, и слабость, и нежность… Он чувствовал, что её голос чуть-чуть излишне, неестественно протяжен и улыбка продолжительнее обычной улыбки, – чтобы он мог оценить и нежный голос, и белизну её зубов, и ямочки на щеках. Она дала ему понять, что оценила, в свою очередь, все привлекательное, что было в нем. Она сумела показать ему, что понимает его взгляды, обращенные к её улыбке, движениям рук, пожиманию плеч, к её груди под тонким пуловером, к рукам, к маникюру на её ногтях. И в этом общем разговоре она дала ему понять, верней, почувствовать, что у них может завязаться свой разговор, в котором только они оба и могут участвовать, разговор, от которого холодеет в груди, тот особый, единственно важный разговор мужчины и женщины.

И, когда Илона вышла в туалет, Андрей самым естественным образом перебрался к Имоджин.

- Я так и не поняла, darling, как называется твой город, – сказала она.

Darling ответил, наклонившись к её уху, и, не удержавшись, поцеловал её висок. Объясняя что-то на словах, что такое Волгоград, он помогал себе жестами, неизбежно касаясь при этом Имоджин. Притрагиваясь к нему, она вздрагивала и немного отстранялась, а в следующий раз прижималась плотнее, выдерживая более длительную экспозицию. Вглядываясь в её янтарно-карие глаза, вслушиваясь в её певучий венгерский говор – только за один этот говор можно было в неё влюбиться! – ощущая её лёгкие, и вместе с тем настойчивые прикосновения; Андрей сквозь откровенные попытки вызвать в нём вполне определённое желание видел своё далекое потерянное счастье, видел обретённый семейный уют, видел разгул случайных утех. Уже неспособный рассуждать и мыслить связно, он сделал монументальное обобщение – не всё ли равно!

Безмолвная группа, пронизанная напряжённым, динамическим и вместе с тем гармоничным ритмом, на какое-то время стала объектом пристального внимания официанта, принёсшего коктейли. Поставив бокалы на стол, он незаметно удалился, наблюдая за движениями каждой фигуры, неповторимыми в своей пластической исчерпывающей выразительности. Вернувшаяся Илона села рядом с Данилой и с интересом следила за подругой.

- Sweetheart… – застонала Имоджин.

Андрей положил руку на её живот, она его втянула, и он прошёлся ладонью по её лону и нащупал средним пальцем влажную дорожку.

- Продолжим в отеле.

В ответ на это она отстранилась, поднялась с места, и потянула его за руку. Они направились в сторону, противоположную выходу.

… В туалетной комнате всё произошло молниеносно. Застёгивая джинсы, Имоджин сообщила, что выйдёт через чёрный ход, а Андрея в зале ждёт неприятный сюрприз. Пойло, которое они с Илоной заказали, таксируется по цене коллекционных вин времен Австро-Венгерской империи. Возможно, их приняли не за тех девушек, – те работают на других улицах, в основном на окраине города. Те, что тусуются на Ваци, этой центровой улице, промышляют консумацией, и в их сети попадают в основном богатые лохи из отеля Кемпински – как правило, в день приезда.

Приводя себя в порядок перед зеркалом, Имоджин посмотрела влево, и, встретившись глазами с Андреем, посоветовала: если появится желание обратиться в полицию, следует звонить в службу безопасности отеля, так как районное отделение как раз крышует этот гадюшник. Когда она собралась покинуть комнату терпимости, Андрей беспомощно пробормотал: «А поговорить…» Уже взявшись за дверную ручку, Имоджин на мгновение замерла. Резко обернувшись, она порылась в сумочке, вытащила оттуда смятую салфетку, и, написав помадой телефонный номер, протянула Андрею: «Звони, поговорим, sweetheart…»

И вышла из туалета.

Андрей вернулся в зал. Илона уже испарилась, на столе лежал счёт на две тысячи долларов. Данила, откинувшись на спинку дивана, закатив глаза, пребывал в эйфории. Не обращая внимания на бумажку с астрономической суммой – какие могут быть счета в этом отстойнике – он весь отдался сладким мечтаниям. Подсев к нему, Андрей дал обстановку: девчонки развели на выпивку и исчезли, от расплаты не отвертеться, так как полиция у этих жуликов прихвачена, в отель звонить нельзя – номера оплачены компанией, а скандал никому не нужен. О том, как сходил в туалет, он умолчал.

Данила бесился, как неудовлетворённый сперматозавр – вскочив с места, размахивал руками, топал ногами, и кричал, что не собирается платить за шлюшек, случайно оказавшихся с ним за одним столом. Следуя схеме, бармен вызвал полицию. Столик обступили внушительные громилы. Не убоявшись их, Данила продолжал бесноваться. Всё же Андрею удалось призвать его к порядку – в сложившейся ситуации нужно было думать о том, как максимально занизить счёт, а не о том, как восстановить справедливость.

Когда шквал эмоций иссяк, Данила стал сама учтивость. Ошарашенный резкой сменой настроения, администратор пошёл на уступки – счёт удалось уменьшить на целых пятьсот долларов.

Всю дорогу до отеля они молчали. Когда поднялись на этаж, прежде чем разойтись в разные стороны, Данила взял с Андрея слово никому не рассказывать об этом досадном происшествии.

- … особенно Краснову – слышишь меня, коллега! Не хочу ходить оплёванным, да и ты, наверное, тоже.

Андрей кивнул в ответ.

Он долго не мог заснуть. Перед глазами мелькали яркие картинки – громилы-полицейские, Данила с пеной во рту, нетронутые бокалы, струящиеся локоны Имоджин, её прощальное «звони, поговорим, sweetheart…»

«Приятное приключение, и если его можно продолжить, то почему бы не прямо сейчас?!»

С этой мыслью он поднялся с кровати, и, вынув из кармана пиджака салфетку, подошёл к телефону, и набрал номер Имоджин.

В полночь к автозаправке подкатил тёмно-синий седан. Дождавшись, когда отъедут заправлявшиеся машины, из подъехавшего авто вышли двое – шестнадцатилетняя Тина и двадцатидвухлетний Кароль. Он был одет по-летнему – майка, джинсы, и кроссовки, на ней была бесформенная мужская куртка, скрывавшая фигуру, мешковатые слаксы, кроссовки, на голове – панама.

Кароль первым зашёл в помещение и, вытащив из-за пояса пистолет, сказал:

- Стоять всем, не двигаться!

Тина, вошедшая следом, также вытащила пистолет, и взяла на мушку охранника. Её друг тем временем подошёл к кассе, и велел работнику выдать ему всю наличность. Тут зазвенел колокольчик – это с улицы зашёл заправщик. Кароль обернулся на звук, Тина скосила взгляд на дверь. Охранник дёрнулся за пистолетом, и девушка тут же выстрелила ему в живот. Заправщик попытался выскользнуть обратно на улицу, но не успел – Кароль дважды выстрелил ему в спину. Охранник стоял, покачиваясь, надвигаясь на Тину, и она, отойдя на шаг, прицелилась ему в голову и дважды выстрелила. Охранник упал навзничь, заливая кровью пол. Кассир попятился было к двери, ведущей в подсобное помещение, но Кароль, повернувшись, велел ему пошевелиться с деньгами. И кассиру пришлось отдать все, что было в кассе.

- Так мало? – положив пистолет на стойку, спросил Кароль.

- Всё, что есть.

Взяв деньги, Кароль обернулся:

- Ты как, малышка?

Кассир попытался схватить лежащий на стойке пистолет, но лишь толкнул его, и тот свалился на пол. Вскинув руку, Тина выстрелила. Повернувшись к кассиру, Кароль увидел его сползающим по стене.

- Ты моя умница… – сказал он, пытаясь выглядеть бесстрашным.

Подбородок его дрожал. Выпавшие из рук деньги валялись на полу.

- Собирай деньги, пойдём, – деловито ответила она.

Он смотрел на неё ошалело. Сделав к ней шаг, заключил в объятия. Она обмякла, пистолет выпал из её рук. Они поцеловались. Возбуждение нарастало в нём, он исступлённо прошептал:

- Сейчас натяну тебя – прямо здесь!

Она попыталась высвободиться.

- Больной совсем? Пошли отсюда!

Взгляд его остекленел, он рывком расстегнул её балахон, и запустил свою руку ей в трусы.

- Ни х*я ты не уйдешь. Хочешь смотаться – раздвигай скорее ножки.

Она стала умолять его – сегодня, наконец, она уступит, только не здесь, надо поскорее убраться из этого места. Он попытался улечься с ней на пол, но она удержалась на ногах, и, прижавшись к нему, стала осыпать его поцелуями, говоря, что сегодня ночью будет с ним ласкова, только не здесь.

- Ну потрогай, вздрачни его, – потребовал Кароль, и, расстегнув ширинку, вывалил своё достоинство.

Умоляющий взгляд Тины за секунду переменился и стал жёстким. Лицо её отвердело, глаза мрачно сверкнули.

- Сейчас подниму волыну с пола, и вздрачну твой хуишко двумя выстрелами.

Губы его задрожали, и теперь уже он сам заговорил умоляющим голосом:

- Ну же, Тина, я уже достал, потрогай! Тут-то бизнеса на полминуты ручкой сделать, а ты ломаешься.

Вывернувшись, как кошка, Тина метнулась к лежащему на полу пистолету, её куртка осталась в руках у Кароля. Тут с улицы раздался вой сирен. Кароль спешно затолкнул обратно в брюки пенис и застегнул ширинку. Тем временем Тина, выхватив свою куртку,  юркнула за стойку, а оттуда – в подсобку. Кароль растерялся – то ли бежать следом за ней, то ли поднять с пола пистолет. Зазвенел колокольчик – в помещение ворвались полицейские.

- Стой где стоишь, щенок!

Так Кароль и застыл – наклонившись; а на полу, в полуметре от него лежали два пистолета, и вокруг были разбросаны деньги мелкими купюрами.

- Матерь божья! Кровища вперемешку с мозгами! – заголосили полицейские. – А где второй? Куда второй убежал?

На запястьях Кароля щелкнули наручники, полицейский грубо толкнул его по направлению к двери.

- Давай живее, сучий потрох!

Два полисмена вышли через заднюю дверь на улицу и встретились с двумя другими, успевшими обежать вокруг здания.

- Никого?

- Никого, сбежал.

Определив направление погони, они бросились в темноту.

В это время Тина подбежала к мусорному баку на одной из пустынных улиц, бросила туда куртку, резиновые перчатки, панаму. Туда же последовали снятые ею слаксы. Оставшись в майке, обтягивающих джинсах, и кроссовках, она, оглядевшись, не спеша побрела по улице, продумывая дальнейший маршрут.

- Хрен ты меня получишь, придурок несчастный! –  зло процедила она, вспомнив Кароля.

* * *

…Раздался телефонный звонок. Сделав звук потише, Имоджин потянулась за трубкой.

- Алло.

- Привет.

- Andrew?

От неожиданности она приподнялась, и села на кровати.

- Ты не спишь? – спросил он.

Нет, она не спала. Увлеклась фильмом, и даже не представляет, сколько сейчас времени. Но почему sweetheart не спит, разве он не получил то, что хотел – пусть за неразумную плату, но это лучше, чем ничто.

На экране Тина в компании своей мамы пила на кухне чай, они мило болтали, как две лучшие подружки, рассматривали какие-то фотографии, – полная идиллия.

Снова услышав голос Андрея, Имоджин выключила телевизор.

- Мы так и не поговорили, – мягко напомнил он. – Я хотел услышать твой голос – в интимной тишине, когда ничто не мешает ему рассыпаться нежными переливами.

- Ну… послушай мой голос…

И она стала напевать саундтрек к «Титанику».

- Ты сейчас одна? – спросил Андрей.

Имоджин оглядела быстрым взглядом комнату – надо бы прибраться.

- Да, если не считать героев фильма, который я только что смотрела.

Он стал что-то сбивчиво говорить, она же, на ходу собирая разбросанную одежду, прикидывала, успеет ли прибраться до его приезда. Не разобрав толком, что он говорит, продиктовала свой адрес.

- Какой, говоришь, фильм… – растерянно спросил он.

- Прочисть уши ватными палочками, возьми ручку, и запиши мой адрес.

- А-а… да… ватные палочки – это моя страсть.

Она громко рассмеялась.

Закончив разговор, Имоджин вынула из шкафа новое полотенце и направилась в ванную.

«Фильм! – подумала она. – Надо будет спросить Илону, чем закончился этот фильм».

То, что произошло сегодня в баре, взбудоражило её. Быстрое, полное, обоюдное удовлетворение. Какой-то скоростной спуск. Единственное, что беспокоило Имоджин – не заподозрят ли чего администратор, бармен, или другие работники. Конечно, не стоило так рисковать – на работе, да ещё с клиентом. С другой стороны, правила на то и правила, чтобы их нарушать. И теперь она задумалась: стоит ли дальше нарушать их. Это что же может получиться – отношения? С кем? С каким-то непонятным русским, внуком варвара, въехавшего в Будапешт на танке? Тот, старый Andrew, взял город, а этот, молодой, с ходу взял её. Прямо сюжет для фильма «Любовь и другие катастрофы», ни больше, ни меньше!

Квартира постепенно приобретала вид, пригодный для приёма гостя. Разложив все вещи по местам, Имоджин взяла тряпку, вытерла пыль, затем, вымыв руки, прошла в комнату, раскрыла шкаф, разделась. Майка и шорты мягко опустились на пол. Выбрав халат – шелковый, терракотового цвета, набросила на себя, снятую одежду подняла и положила на полку. Закрыла шкаф, принялась разглядывать своё отражение в зеркальной дверце шкафа.

«Я не чувствую ни стыда, ни сожалений. Я действовала не по своей воле, а повинуясь силе более высокой. Я была бескорыстна… старалась, по крайней мере, это меня оправдывает. Ни на что не рассчитывала, ничего не предусмотрела заранее. Конечно, не стоило отдаваться совершенно незнакомому человеку, а уж тем более приглашать его домой. Я ведь совсем его не знаю».

Спохватившись, она одернула себя: «Что за меланхолия, подруга?!» Запахнув халат, она завязала пояс, и решила, что новая, подкованная сексологом Имоджин переспит с Andrew… раз двадцать, и выкинет его из головы. Делов-то куча.

А в следующее мгновение она обнаружила, что стоит у двери и нетерпеливо смотрит на трубку домофона. Раздался звонок. Не спросив, кто, Имоджин сразу нажала на кнопку. Затем, повернув ключ, приоткрыла дверь, и замерла в сладостном ожидании. С лестницы доносился звук шагов.

- Варвар!!!

Обучение проводилось каждый день с девяти до пяти в конференц-зале отеля.

Том Джефферсон из «Эльсинор Интернэшнл» рассказывал о расходных материалах и инструментах, двадцать сотрудников из семи стран внимательно его слушали, или, по крайней мере, делали вид – всех предупредили, что трэйнинг-менеджер будет составлять резюме на каждого и передаст свои замечания главам представительств.

Вместе со всеми Андрей слушал Тома, видел его благообразную седую голову, а перед глазами то и дело поднимались волны винтажно-медных  волос, и вставали слишком ясные картины. Имоджин!

Андрей не просто не остался нечувствительным к её прелестям, красота её дразнила и манила гораздо сильнее, чем в день знакомства. Он не мог не признать, что оставлять такую красоту без внимания было бы просто обидно. Быть у ручья, и не напиться?! По меньшей мере это неразумно.

Имоджин шутливо требовала компенсации – из-за того, что проводит с ним всё своё время, она не бывает на улице Ваци, и на десять дней лишилась источника доходов. Но когда Андрей полез за бумажником, она его остановила – мол, шутка. Но намекнула – если бы он что-нибудь подарил ей на память… Гуляя по городу, они зашли в один из магазинов на всё той же фешенебельной Ваци, выбрали кожаную сумку актуального в этом сезоне лилового цвета, к ней подобрали по цвету берет, и на этом Имоджин остановила Андрея – всё, достаточно.

Однажды, придя к нему в номер (ей удавалось беспрепятственно проходить мимо швейцаров), она застала его мило болтающим с женой по телефону. Не понимая по-русски и не слыша голос абонента, она догадалась, что на проводе – женщина.

- Ты с кем разговаривал? – спросила Имоджин, когда он закончил.

Он ответил спокойно: «С женой». Она была крайне удивлена – настолько его облик не вязался с образом женатого мужчины. По крайней мере, в её глазах – она-то понимала в этом толк.

- Ты обманываешь, ты ведь холостяк, а это была просто подружка, – убежденно сказала она, кивнув в сторону телефонного аппарата.

- Нет, какой мне смысл тебя обманывать?

- Не знаю, но ты действительно не похож. Я видела фильм «Цветок кактуса», там главный герой разыгрывал женатого мужчину, чтобы его любовницы не имели на него видов, не претендовали на что-то большее, чем ни к чему не обязывающий секс.

- А что кино… Это выдумка, чья-то фантазия.

- Кино не копирует жизнь, darling, но оно отражает действительность. Сюжеты фильмов берутся из жизни, и даже иногда моделируют действительность, создают новую реальность.

Она спросила, не рефлексирует ли он, не испытывает ли что-то вроде чувства вины.

- Ты мне объясни, что это такое, тогда я отвечу. «Рефлексия» – что-то ругательное, этого у меня точно нет, а что в твоем понимании «чувство вины»?

- Ну-у… что-то типа совести.

- Совесть – это химера.

- Ты играешь, Andrew. Очень убедительно, но играешь. А я бы хотела услышать серьёзный ответ. Пожалуйста, sweetheart.

- Послушай, говорю, как моралист моралисту. Я чувствую, что совершаю не совсем пристойный поступок, но оправдываю себя тем, что поступок этот – безразличный сам по себе, и ни на йоту не утяжеляет бремя мирового зла. И вместе с тем я отдаю себе отчёт в том, что такими рассуждениями лишь обеляю себя в своих глазах, на деле следуя только голосу собственных страстей.

- Значит, ты всё-таки считаешь, что поступаешь нехорошо?

- А что такое «хорошо» и «плохо»? Один мой знакомый говорил: «Не грузи меня лишней информацией»; это, по-моему, очень правильный подход.

Она долго сидела с отсутствующим видом и молчала – всё время, пока Андрей раскладывал свои бумаги и собирался на прогулку. Потом, когда он присел перед ней на корточки, и вопросительно заглянул в глаза, сказала:

- Ты играешь со мной, Andrew. А я ведь попросила хотя бы чуточку побыть серьёзным.

- Подожди, не так быстро. Что не так?

Она поднялась, и пошла к выходу.

- Всё так… Всё так, как нужно.

Надевая на правую ногу туфлю, спросила:

- А что с ним стало, с твоим проницательным другом, просившим тебя не грузить его голову?

Снова присев перед ней, он взял вторую туфлю:

- Давай, надену.

Она подняла левую ногу.

- Он спятил – в прямом смысле слова, – сказал Андрей.

Поднявшись, он обнял её. Не поднимая взгляд, она опустила свою голову ему на плечо.

- Да, я играю, Имоджин! Играю, потому что уважаю тебя и хочу выглядеть нормальным мужиком! Хотя бы то короткое время, пока мы вместе. Тебе нравится такой ответ?

- До конца бывают откровенными только со случайными попутчиками – в поезде там, или с проституткой, когда абсолютно наплевать, какое создаешь впечатление. Играют, если не всё равно, и когда строят отношения. Мы с тобой кто, sweetheart?

- У нас с тобой своя история, понимаешь, своя импровизация. Мы не можем быть похожи на кого-то другого. То, что происходит с нами, ни у кого не было и не будет.

Она подняла на него полный удивления взгляд:

- Вижу, ты не зря просиживаешь штаны на своих курсах.

- Ты готова к импровизациям?

Она послушно кивнула – да, готова.

- Тогда пошли!

* * *

Показывая ему достопримечательности, – несомненно, красивые и интересные, – она умела одним метким словом сделать их ещё интереснее. У неё был редкий дар одушевлять вещи и создавать символы.

Про святого Геллерта Имоджин сказала, что взгляд его кажется ей осмысленным; каждый раз, поднимаясь на холм, названный его именем и встречаясь со святым, она не может без некоторого беспокойства смотреть, какой у него вид – сердитый или безмятежный, и этот вид всегда в точности соответствует её настроению. Она спрашивает его с полным доверием, и в выражении его лица, то улыбающегося, то мрачного, находит либо награду за хорошее поведение, либо кару за проступки. Так она получает оценку совершённым поступкам, и в минуты нерешительности и тревоги получает нужный совет. Однажды, чувствуя острую потребность разобраться в себе, она не имела возможности приехать к святому, и в результате приняла неправильное решение.

«У тебя интимные взаимоотношения с памятниками, гораздо более доверительные, чем с людьми – насколько я понял из того, что ты мне говорила», – удивленно заметил Андрей. Она задала ему несколько наводящих вопросов, и выяснила, что к людям он относится хуже, чем к памятникам, и что у него тоже есть такие места, где ему чувствуется особенно комфортно, и где нужные решения сами собой приходят в голову. И они, блистая друг перед другом познаниями в области философии и психологии, пришли к выводу, что описанное явление – не что иное, как фетишизм. Конечно, это элемент низшей ступени религиозного развития или даже первобытной культуры, но в этом есть свои большие плюсы – первобытный накал страстей! Он рассказал, что его мама, наблюдая за тем, как он бесится с трёхлетней дочкой приятеля (которая при этом верещит от восторга, а вечером после этого её невозможно уложить спать); в общем, мама Андрея сделала вывод, что её 25-летний сын – одного уровня развития с этой девочкой. Имоджин пришла в восторг от этого сравнения, и расценила это как комплимент. Оставаться непосредственным, как ребенок, – это ли не счастье?! И сказала, что мечтает о дочери. Конечно, ей хотелось бы иметь нескольких разнополых детей, но когда она задумывается о потомстве, то неизменно видит девочку – красивую, в розовом платье, похожую на юную королеву Елизавету, какой её изображали на старинных картинах.

В один из дней, когда они прогуливались по острову Маргит, Имоджин призналась, что тоже играет перед Андреем, но совсем чуть-чуть, гораздо меньше, чем перед другими, и всё потому, что они так похожи своими характерами. Он тоже признался, что ведет себя почти естественно. «Я раньше не задумывался над этим, но в последнее время меня одолевают мысли – неужели у меня нет лица, нет характера, коль скоро я чувствую себя своим и в компании бизнесменов, и среди ботаников, и даже в окружении люмпенов. Я что, всеядная свинья? Теперь я думаю, что человек умирает умственно в тот самый момент, когда определяется в своей самоидентификации». Выслушав, Имоджин сказала, что если до знакомства с ним считала себя продвинутой интеллектуалкой, то теперь осознает свою отсталость: «Гораздо мельче рыба бьется у берегов моих забот, darling. Мне 25, так же, как и тебе, и мои потребности незатейливы. Ты должен знать, если ты такой умный». Отвечая ей, Андрей выразил благодарность Тимашевской, заставившей его улучшить его английский – ведь именно благодаря языку его взяли в хирургический отдел и отправили на трэйнинг, где он познакомился с Имоджин, и теперь так хорошо понимает свою венгерскую подругу. – «Я тоже выучила английский по работе, darling», – сказала она.

Они шли по газону, мимо парочек, отдыхающих прямо на траве.

- Они-то определились с отношениями, и со своей самоидентификацией, и уже умерли, по-твоему? – спросила Имоджин.

- А выглядят, как живые, – отшутился Андрей.

- Почему ты ничего не покупаешь для своей жены? Решил кислое лицо привезти в подарок?!

Уходя от ответа, он сказал:

- Тебе очень идёт это пальто. И вообще – у тебя отменный вкус.

Ему вспомнился грек по имени Костас, изнасиловавший всю группу вопросом: какой подарок привезти любимой девушке. Тому, кто воздерживался от ответов, он красочно расписывал прелести своей избранницы, считая, что когда собеседнику предстанет её лучезарный образ, легче будет что-нибудь придумать. С этим вопросом он приставал и к Злате, красивой полячке, которую безуспешно пытался соблазнить в продолжение всего трэйнинга. Костасу удалось собрать инициативную группу, и он повёл народ в торговый центр. Там, в отделе женского нижнего белья, всей группой выбирали подарок. Двухчасовые изыскания увенчались покупкой кроваво-красных трусов и в цвет им лифчика. Презент упаковали в красную же подарочную упаковку.

Андрей не стал рассказывать Имоджин про этого маньяка.

Они остановились, и некоторое время разглядывали друг друга. Имоджин пыталась высмотреть ответ на мучивший её вопрос: действительно ли Andrew женат, или придумал женитьбу, чтоб избежать серьезных отношений? Но ни «да», ни «нет» невозможно было прочесть на его суровом красивом лице. Пришлось верить на слово. Она взяла его под руку, и они продолжили прогулку.

- Странно, Andrew, что именно с тобой я чувствую себя сентиментальной дурой, и могу признаться кое в чем. В детстве я мечтала попасть в некую сказочную страну, и эта страна в моих мечтаниях представлялась как этот остров – но с дворцами, фонтанами, другими изысками; по дорожкам, посыпанным розовым песком, ездили кареты, и сказочные животные паслись на лужайках.

Она долго говорила, – и пока они шли по лужайке среди отдыхающих, и когда остановились напротив кафе, и стояли, обнявшись.

- Ты рядом, но мне кажется, что мыслями ты не со мной, – сказала она. – И вообще, я не видела ещё, чтобы твои глаза смеялись. Ты – хороший, но ты очень грустный герой.

- Нет же, я весь тут рядом, с тобой. Мне очень хорошо, поверь.

- Ты даришь удовольствие, но не всегда испытываешь его сам.

- Имоджин… я не знаю. Я, наверное, ходячая грусть. Просто не могу расслабиться, иногда… часто я чувствую сильное напряжение, с которым не могу справиться.

Она потянула его в кафе:

- А-а-а! Я знаю одно средство – тебя надо напоить как следует. В пьяном виде ты трезв и адекватен.

Это было уютное заведение с живой музыкой. На сцене буянил цыганский панк-оркестр. Звучали разбитные вариации на тему восточноевропейской музыки.

Имоджин сразу попросила официанта принести бутылку Tokaji Aszu и приступила к изучению меню. Андрей выбрал ягненка, тушеного с эстрагоном, она, поколебавшись – мясо по-татарски.

- На этот раз ты определилась очень быстро.

- Терпеть не могу шницель, – ответила она, как будто единственной альтернативой мясу по-татарски был венский шницель.

Андрей признался, что тоже ненавидит всё, что готовится в сухарях, да и вообще в любой панировке.

- Ну, не всё – у нас готовят paprikas csirke, рекомендую. Это курица, обжаренная в сметане с паприкой. Не понимаю вегетарианцев – разве можно обходиться без мяса.

- Гламур и Гоморра.

- Что? Ты всего лишь стакан вина выпил.

- Отказ от мяса – это поза, показуха, пропаганда, наебалово, или элемент имиджа. Всё, что угодно, только не реальный образ жизни. Так всегда и везде – если что-то громко говорят, значит, всё наоборот. Такой вот вегетарианец днём давится силосом перед телекамерой, а вечером лопает мясо от пуза. Или Дэвид Бэкхем, например: своей внешностью перепидорит любого пидора, хотя на самом деле он махровый гетеросексуал. У меня вообще такое мнение, что голубых в природе нет. Они существуют только на страницах журналов, в книгах, в телевизоре.

Так они болтали, смеялись, пили вино, а когда принесли горячее, Имоджин спохватилась:

- Я совсем забыла одну вещь! В тот день, когда мы познакомились – боже, мне кажется,  прошла целая вечность! – помнишь, ты позвонил мне, а я смотрела фильм.

Андрей кивнул.

- Я готовилась к твоему приходу, и недосмотрела. Хотела позвонить Илоне, чтобы узнать, чем всё закончилось, и забыла.

- Так позвони, киношная твоя душа.

На некоторое время она сосредоточилась на еде, потом сказала:

- Я всё думала, думала, что же было у них там дальше.

Андрей застонал от удовольствия.

- Мясо – чумовое, обожаю венгерскую кухню, это моя подлинная страсть! Средоточие мяса, специй, тушеных овощей!

- Я хочу узнать концовку, darling, мне очень любопытно. Девочка-ангел целует маму в десны, а потом колбасит заправщиков – так, что мозги по углам; а её парень, с виду отморозок, пускает слюни до пола.

И она пересказала начало фильма. Выслушав, darling предложил позвонить Илоне и всё узнать. Затем допил вино, отодвинул пустую тарелку, и попросил Имоджин, чтобы она объяснила официанту про курицу в сметане и паприке.

- Это называется paprikas csirke.

- Да, пусть принесет паприкаш.

Когда она заказала ему это блюдо, а себе – лечо, Андрей показал официанту на пустую бутылку:

- Повторите ещё токайское.

- Нет, мы сделаем не так, – решила Имоджин, когда официант ушёл.

И замолчала.

- Открой мне страшную тайну – как?! – наблюдая за тем, как она расправляется с мясом, спросил Андрей. – Позвоним продюсеру?

- Нет, – ответила она, глядя на сцену. – Ты выскажешь свою версию, я – свою, потом мы позвоним и узнаем, у кого из нас лучше интуиция.

Когда принесли вино, Андрей попросил бальзам «Уникум».

- Заполировать, – объяснил он Имоджин.

- Не понимаю, как ты его пьёшь в чистом виде, в нём же градусов семьдесят. И ты что-то сказал про полироль – это какой-то русский жаргонизм или варваризм?

- Алкоголизм! Это когда для оттеночного послевкусия поверх одного напитка заливают другой, как правило, менее крепкий – вино после водки или коньяка, или же пиво после рома; количество этого второго напитка должно быть меньше, чем первого.

И он опрокинул стопку «Уникума», который приятно обжег горло.

- Ну вот, теперь хоть ясность какая-то. Говоришь, подбородок этого маньячины дрожал, потом он как-то исступлённо тискал девушку…

- У него был жуткий вид, я подумала, он её сейчас растерзает. Она было расслабилась, а потом весьма жестко отбрила, и от её голоса он резко сник, заскулил, и стал похож на жалкую гомосятину. Потрогай, пожалуйста…

Она поморщилась.

- Тьфу, какая гадость! Лучше применил бы силу.

- А что сила… Получается, девчонка его сильнее. Знаешь стихотворение, попробую переложить на английский.

Милый поднимает гири,

Милый самый сильный в мире,

Гири мне не по плечу,

Милым как хочу верчу!

Прочитав сначала по-русски, он пересказал по-английски.

- Да, возможно. Ну, так что, какова твоя версия?

Андрей задумался.

- Значит, она ему не дава… ну… не подпускала к телу, и ему непременно захотелось впервые овладеть ею там, на месте преступления?

Имоджин кивнула. Он продолжил.

- То, что парень замешкался, и всё остальное, говорит о том, что человек он половинчатый, непоследовательный, мятущийся. Поэтому вариантов много может быть разных. Думаю, он не сдаст её полиции, и… всё плохо кончится.

- Плохо для кого?

- Для него, естественно. Либо покончит с собой, либо несчастный случай какой-нибудь.

И он подлил вина – ей и себе.

- Значит, ты считаешь, что парень плохо кончит, а девушка никак не пострадает?

И она высказала свою версию. Фильм только начался, и экранное время должно быть чем-то заполнено. И по её мнению, парень не выдаст девушку, но она, в конце концов, сама явится в полицию. Они отсидят, а когда освободятся, станут вновь встречаться. И тут возможно два варианта – либо попадутся на новом налёте, будет перестрелка, и пострадают оба. Либо доберутся, наконец, до постели, но он начнёт приставать слишком бесцеремонно, чем вызовет у неё вспышку ярости, и она его убьет по неосторожности, а сама сядет.

- Видишь, ты тоже считаешь, что ему крышка, – сделал вывод Андрей. – Тогда такой вопрос начинается: в чём разница между нашими версиями? Кстати, паприкаш – very very good!

И он отправил в рот изрядный кусок куриного мяса.

- В том, что по-твоему девушка никак не пострадает, а по-моему – пострадают оба в разной степени. И ты не объяснил, как будет всё обыграно, сказал один лишь результат.

- Так ведь это самое главное. А чем заполнено экранное время – ну… переживаниями – его, опять же, а не её, судя по её холодному взгляду, и потому, как после всех кровопролитий девушка спокойно сидит на кухне и пьет чай вместе с мамой. Ещё следствие. Полиция будет допытываться, кто соучастник, а парень будет отпираться – мол, один пошёл на дело, и возьмёт всю вину на себя. Может, потом передумает, но будет поздно.

Имоджин вынула из сумочки мобильный телефон:

- Всё, звоним.

Набирая номер, сказала:

- Спорим на желание. Проигравший должен будет…

Услышав голос Илоны, прервалась:

- Привет, дорогая. Как дела? Помнишь тот фильм…

Потягивая токайское, Андрей наблюдал за Имоджин. Ему было непонятно, о чем речь – говорила она по-венгерски, но по её удивленному виду, по её расширенным глазам, смотревшим на него в упор, понял, что выиграл.

- Но как ты догадался? – спросила она, закончив разговор. – Признавайся: ты видел этот фильм.

- Подожди, не так быстро. Давай по порядку: чем всё закончилось?

- Ты разве не знаешь? – хитро переспросила она.

- Нет.

Она взглянула на его ладони, обхватившие бокал, затем посмотрела ему в лицо.

- У тебя сейчас такой кроткий взгляд!

И рассказала о том, что же было дальше в фильме.

Тина не только не пришла в полицию с признанием, но и ни разу не навестила своего друга в продолжение следствия, длившегося два месяца. Следователь допытывался, кто его сообщник – видеокамера засняла всё от начала до конца, за исключением объятий и поцелуев, так как парочка отошла в сторону, и там, именно в том месте была мертвая зона. На пленке не видно, что это девушка (мешковатая одежда скрывает фигуру), неразличимо и лицо из-за панамы. Кароль так и не выдал её, и взял всю вину на себя. Он верил в то, что она дождётся его; не приходит только потому, что сильно испугалась, а не потому, что безразличен ей.  Действительно, для него всё плохо кончится – он будет застрелен при попытке к бегству. Его последними словами будут: «Тина, любовь моя…» А Тина знакомится с другим парнем и страстно, до затвердения сосков влюбляется в него. И что интересно – он не прилагает особых усилий, чтобы её соблазнить, она сама себя предлагает.

- В итоге они поиграют в папу-маму – Тина и её новый парень? – уточнил Андрей.

- Да, фильм заканчивается любовной сценой.

- Как интересно! Посмотреть бы этот фильм хотя б одним глазком, что за девушка такая серьезная. Прямо амазонка какая-то – одних из пистолета, другого обломала и в тюрьму, третьего к себе в постель. И при этом примерная доченька? И ей всего шестнадцать? Не верю!

- А почему нет? Вон, у вас в Афганистане и в Иране дети семилетние воюют.

Андрей спокойно проглотил это её «у вас в Афганистане и в Иране», и выпил токайского.

- Отличное Tokaji Aszu, отличное.

- Я проиграла, – сказала она, выждав паузу. – Какое будет твоё желание?

- Моё желание будет… Я желаю… выполнить твоё желание!