Реальные истории Rotating Header Image

Конвейер – глава 79

Выбравшись из «девятки», Штрум услышал подымающийся к нависшему небу гул и почувствовал себя как на космодроме. На площади играла рок-группа, шумела, волновалась толпа. Плотные слои атмосферы широкого веселья встречали уже на подходах к Исаакиевской площади. При виде массового скопления людей такой архетипической наружности становилось понятно: в этом есть что-то подлинное.
Трибуна была установлена возле памятника Николаю I, напротив Мариинского дворца. На деревянном помосте коллектив бородачей в клетчатых рубахах исполнял композицию, напоминавшую стук и скрежет по металлическим крышам. От мотоциклетный рёва гитар, истеричных клавишных и заклинаний-скороговорок волосы вставали дыбом и кровь едва ли не хлестала из ушей.
Настоящий рок с яйцами наверняка пришёлся по душе фанатам в сине-бело-голубых Зенитовских шарфах, а также юному панк-быдлу и косматым байкерам, до невозможности суровым парням в «генеральских» косухах с нашивками и заклепками, на татуировках и перстнях-субботниках. Насчет байкеров – все вопросы, у чьих драконов тут самый большой размах крыльев, отпадают сами собой. При виде таких упырей бабушки обычно крестятся – им кажется, что пришёл армагеддон, а насколько эти макабрические хари сильны в деле – через час будет видно.
Среди собравшихся Штрум разглядел в пестрой толпе хипстеров в виниловых штанах и эмо-кидс – юные субтильные создания с черными гитлеровскими челками и щедрым пирсингом, возможно, они не понимают, зачем сюда пришли, ну так надо забраться на сцену и растолковать, что к чему.


Мясо нарастало. Бородачей в клетчатых рубахах сменили одутловатые личности с внешностью архетипических гопников, которые, деря глотку и насилуя струны, скакали по сцене горделивыми козлами и выдавали шквальные гитарные номера один за другим, заставлявшие публику биться в жестком слэме. Тупоголовое, но при этом крайне задорное гитарное молотилово размазало зрителей перед сценой. Вслед за ними на сцену выскочил рычащий металлоголовый громила в коже, и так задал всем петуха, что после десяти минут выступления у него самого пот полился градом со лба, обильно смачивая микрофон. Музыканты создавали звуковой напор, сравнимый с авиационным налетом. Топорный шумовой экстремизм окончательно подмял толпу.
- Концерт без бухла – не концерт, – сказал Штрум, наблюдая, как участники мероприятия затариваются баклашками бесплатного пива и водочными стволами возле оплаченных Раймондом микроавтобусов. – Самый больной музыкальный вопрос – это печень.
Возле динамиков находиться было невозможно – там будто кто-то вёл пристрелку «шмайссера», но даже в этом месте передвигаться стало невозможно, площадь была забита до отказа. Выступления следовали одно за другим нон-стоп, с небольшими, не более минуты перерывами, после чего на слушателей обрушивалась очередная ковровая бомбардировка.
Деструктивные симфонии предсказуемо подействовали на разогретую алкоголем публику: народ бесновался вовсю. Угадывались все первичные признаки больших беспорядков.
Отгремели железнодорожные буги, изымающие остатки мозгов, а музыкальное изложение лютых русских народных галлюцинаций от Пахома и Прохора в народе же и закончилось: не выдержав пустоты на сцене, исполнители нырнули в толпу и допели последнюю песню в окружении благодарной публики, пока не ожидавшие такого порыва здоровяки-охранники продирались сквозь ряды зрителей.
Сцена была готова для очередного перформанса.
- Давай, с богом, – подтолкнул Раймонд.
Штрум обвёл сумрачным взглядом низко нависшие тучи, прислушался к гулу толпы, привычно опустил руку на пояс, нашаривая нож. Командир Фольксштурма поднялся на трибуну. Вся площадь охватывалась одним взглядом. Какая-то мрачная сила небесных глубин пронизывала тяжелые, словно налитые свинцом, тучи. Он сжал рукой микрофон и закричал:
- Ублюдки! Подонки! Пидорасы!
Все мгновенно замолчали. Наступила тишина ущелья. Слышно было, как падает монетка на другом конце площади. Штрум, указывая на здание заксобрания, продолжил:
- Да, да! Вами управляют подонки и пидорасы! Вы не знаете нового губернатора, а я его знаю! Он ебёт в жопу федеральные иммиграционные законы и наводняет город нелегальными чурбанами! Расово неполноценные чурки убивают русских! Смерть чуркам! Нахуй чурок! Смерть чуркам! Смерть чуркам!
Его крик вырывался из самой утробы и звучал как боевой вопль первобытного человека. Лимон, и другие бойцы Фольксштурма, поразились голосу своего командира – голосу такой непомерной силы, которая способна увлечь самые равнодушные души и пробудить чувства самые возвышенные. Кинетической энергии в нём было заложено ничуть не меньше, а то и больше, чем в только что отгремевших треках рок-групп. Негодующий гул прокатился по рядам.
- Они убили Сашу Родина – нашего русского парня – здесь, на Невском возле Парнаса! – вновь загремел Штрум, зорко, с огромным напряжением вглядываясь в лица собравшихся. – Смерть чуркам!
Публика, наполнившая площадь, время от времени единодушно вздрагивала, как листья на деревьях Александровского сада. Гул, точно горный ветер, перекатывался через площадь. С разных концов, человек пятьдесят подхватило лозунг, и вся пятитысячная толпа стала скандировать: «Смерть чуркам!» Штрум почувствовал, как по толпе перекатываются волны ненависти. Он не ожидал такого мощного эффекта, что овладеет вниманием масс вот так сразу.
- Они заставили наш Зенит играть с грязными чурбанами! – заорал он. – Они опозорили Петровский стадион, они опозорили наш футбол! Смерть чуркам!
«Смерть чуркам!» – яростно скандировала толпа. Голос оратора, минуя разум, обращался прямо к бессознательному, к невербальной стороне личности. Транспаранты с надписями «СМЕРТЬ ЧУРКАМ!!!» и «ОТМЕНИТЬ МАТЧ С ЧУРКАМИ!» ритмично колыхались, люди в такт своим распевам стучали по асфальту древками имперских флагов.
- Мы пойдём на Петровский и отменим матч! Не позволим осквернить наш стадион! Мы сорвём матч! И завалим всех чурок! Смерть чуркам!
Росла, ширилась ярость, неслась, как огненный шквал. А Штрум, глядя на каменную конную фигуру Николая I, не мог понять, откуда у него ощущение приближающегося ледяного обвала. Необъяснимый холод пронизал его невидимыми иглами, куда-то сгинуло ощущение времени, он сам представился себе серым всадником, окруженным вечностью.
Рассредоточенные в толпе хаоты стали скандировать, выбрасывая в такт сжатый кулак: «Смерть чуркам! Смерть чуркам! Смерть чуркам!» Это движение подхватила вся толпа.
- Мы пойдём туда прямо сейчас! А по дороге будем валить всех подряд чурок! Отменить матч с чурками! Смерть чуркам! Смерть чуркам!
Публика была доведена до экстаза. Фанаты стали поджигать файеры, всю площадь затянуло дымом. Со стороны Большой Морской улицы показалось несколько милиционеров. Они схватили одного из митингующих и поволокли к зданию.
«Наших бьют!» – одновременно заорали человек двадцать, и рассредоточенные в толпе хаоты стали резко толкать в спину впереди стоящих: «Вперёд! Наших бьют!» Те, на чьи спины навалились, от неожиданности налегли на стоявших перед ними, что создало эффект домино.
Штрум находился на пределе эмоций.
- Мы попали на планету войны, которая здесь каждый день! Вперёд! На стадион! Смерть чуркам!
Известие о том, что «наших бьют», заставило публику двигаться с удвоенной силой. Несколько десятков человек вышли на проезжую часть. В окна гостиницы «Астория» полетели камни. Раздался звон битого стекла и вой автомобильной сигнализации – три стоявшие у обочины машины вдруг оказались перевернутыми. Как только первая сотня манифестантов оказалась на проезжей части, остальные, отдавшись во власть всеобщего инстинкта, устремились вслед за авангардом – по Большой Морской улице в сторону Невского проспекта – разбивая стекла первых этажей, стекла машин, угощая тумаками прохожих, и выкрикивая: «Русские, вперед!», «Питер не Кавказ!» и «Зига-зага!». Фанаты яростно и страстно пошли гонять клочки по закоулкам. И только ужасные байкеры, оседлав не менее устрашающие мотоциклы, покинулы театр военных действий. Добрыми оказались внутри.
Выбравшись из толпы, Раймонд забрался в микроавтобус, припаркованный возле гостиницы «Англетер», и охраняемый дюжиной вооруженных молодчиков. Операторы возились с аппаратурой – спектакль на площади и на Большой Морской снимался со всех ракурсов, в том числе с крыш и с площадки на куполе Исаакиевского собора. Мощная социально-заостренная драма получилась. Наблюдать, как командир Фольксштурма подчиняет тысячи чертей своей воле (пускай не без помощи специалистов по беспорядкам) – занятие крайне захватывающее, но ещё с большим азартом внимаешь непосредственно ему: этот супергерой рубится до того истово и мощно, что совершенно непонятно, кто ему может составить на данный момент конкуренцию. Все, что называется, свободны: и премудок Штрайхер, и уличный клоун Пшик, и прочие теоретики насилия и фрики.
Основные Фольксштурма находились в толпе – координировали действия подконтрольных им бойцов. Лимон двигался рядом со Штрумом, излучавшим кровь, напалм и героин.
С неудержимой силой мчался людской поток. Вслушиваясь в бурление человеческих масс, Штрум спросил: «А где Паук, где Змей?» Лимон ничего не смог ответить на этот вопрос. Отсутствие этих двоих усилило тревогу Штрума. Были вопросы, в решении которых командир Фольксштрума всецело не доверял даже самому себе, особенно в таких крупных акциях, как сегодняшняя. Особенно на непроверенной территории.
На перекрестке с Гороховой улицей несколько вооруженных милиционеров при приближении толпы сначала попятились, а потом и побежали.
«От нас бегут менты! Догоняй!» – прокатилось по колонне. Отдельные крики слились в сплошной злобный вой. И через несколько секунд толпа не шла, а бежала. Даже те, кто сомневался, побежали, чтобы не быть затоптанными. Даже Штрум с Лимоном, подхваченные народной массой, были вынуждены перейти на бег. Это было против их правил, но в такой толпе никакие правила уже не работали. Люди полностью утратили свою идентичность, человек перестал быть личностью, стал лишь клеточкой большого организма, которая ничего не решает, а лишь повинуется нервным импульсам. И Штрум, оказавшись в толпе, перестал быть режиссером и стал частью массовки. Частью безмозглой толпы, тупого внушаемого быдла – с уродливыми рожами, харями, ебальниками и еблищами, хранившими печать веществ, деградации и вырождения. В этот момент, когда под ним гудела земля, он ощутил шаткость лестницы, по которой хотел подняться до каких-то вершин. Ради кого он так старался, ради кого очищал город от чурок?! Ради этого быдла, которому безразлично, по какому поводу устраивать погром? Абсолютно ничего бы не изменилось, если бы вместо «Отменить матч с чурками! Смерть чуркам!» он бы кричал с трибуны: «Даёшь триста сортов колбасы!» Этот сброд достоин того, как с ним обращаются: грабят, обманывают на каждом шагу и убивают. И чурки тут ни при чём.
Но сейчас Штрум должен был сделать то, что пообещал представителю Коршунова – вывести народ на Невский проспект. А потом встретиться с самим Коршуновым.
Но что случилось, что означало это чудо? У себя на районе надо было разыскивать чурок, прилагать усилия, чтобы обнаружить их в убежищах, караулить возле гук-общаг. А теперь это уже не охота, не преследование пугливой дичи: тут в Центре жертвы уже со всех сторон сами предлагают себя. Узкоглазые, кавказцы, прочие шайтаны потоком устремились навстречу мобу – словно требуют смерти, как права, которым им не терпится воспользоваться. Как будто недостаточно улиц в этом городе, где сейчас спокойно, где ходят мирные обыватели, а не разъяренные скинхеды, – надо сунуться туда, где беспорядки, и где с вероятностью 100% можно выхватить пиздюлей и даже погибнуть! Жажде убийства сопутствует жажда смерти; и все неславянского вида граждане, оказавшиеся на пути толпы, оказались избиты и затоптаны. Уличный пейзаж был овеян ощущением трагедии; и жители домов из своих окон, также как имевшие славянскую наружность прохожие были захвачены дыханием драмы, происходившей перед ними.
В авангарде навстречу милицейскому кордону, перекрывшему выход на Невский проспект, двигался «фёстлайн», первая линия бойцов-тяжеловесов с наилучшим личным уровнем. Их задача – провалить строй противника и смять его ряды, что даст возможность более легким бойцам второго-третьего ряда реализовать свое преимущество. Бегущие сзади должны были только давить плечами на спины, придавая напору первой линии совокупную массу всего строя. Штрум не питал никаких иллюзий, что будет при столкновении авангарда с ментами: первый ряд ляжет под удары дубинок, а дети сзади убегут. После чего можно будет, закидывая ОМОН камнями и бутылками, дорезать упавших ментов. Панические настроения были написаны на лицах, и черт возьми за этот страх сложно было упрекнуть. Плохо было всем, кроме основных бойцов Фольксштурма: Штрума, переборовшего мандраж, Лимона, который отличался редкими толстокожестью и фатализмом, и десятерых основных.
И тут наступил неожиданный момент. Все центральные фигуры заняли третий и четвертый ряды, сбив впереди себя трясущихся малолеток, то есть страшных скинхедов с нашивками и белыми шнурками. «Кто побежит – лично почку проткну!!!» – шипел Лимон, потрясая ржавым китайским ножом с подозрительного вида пятнами. Подчиненная ему бригада из десяти бойцов расположилась сзади полукольцом, изображая заградотряд. И идущему впереди живому щиту суждено было лечь под ноги двигавшимся ОМОНовцам, под дубинки и электрошокеры, давая возможность смертельной косе сзади резать из-за этих спин. Аналогичным образом выстроились бригады фанатов – как и было запланировано. План Штрума заключался в том, чтобы, причинив максимальный ущерб, и пожертвовав страшными скинхедами, за счёт камнепада и резкой безжалостной атаки прорваться сквозь милицейский заслон, вывести всю толпу на Невский проспект, а потом рассыпаться и исчезнуть. То есть основной состав Фольксштурма скроется, а манифестанты плюс неравнодушные прохожие продолжат триумфальное шествие до Петровского стадиона.
Впереди оказались малолетки-скинхеды – кадры бросовые, сопливые. Они, как и планировалось, были избиты ОМОНовцами, но камнепада и безжалостной атаки не получилось, так как бывалые бойцы выбрали задачу попроще, чем встреча лицом к лицу с ментами – бистро «Анталья». «Смерть чуркам! – ударили, словно обвал, сотни голосов, и подобно разбушевавшимся волнам, с яростью и проклятиями бойцы набросились на посетителей турецкого бистро. Зазвенели бьющиеся витрины, замелькали колюще-режущие орудия, монтировки, столы опрокинулись, посуда полетела во все стороны, женщины принялись пронзительно визжать. Рушилась мебель, прилавки – посетители и работники турецкой едальни испытали на себе народный гнев. Разъярённые скинхеды устроили настоящую бойню. Накопленная ненависть нашла широкий выход. Полилась нечистая кровь, и переживания вышли на новый уровень экстаза. От избытка радости жизни и алкоголя в крови народ почувствовал себя всевластным самодержцем, вторым после бога, да чего уж там – самим богом! Под торжествующий рёв повалились, увлекая за собой тарелки со снедью, окровавленные шайтаны. Кровавые полосы потекли по цветистым винтажным обоям.
Брань, шум, мольбы о помощи. Посетители забегали, заметались, всюду натыкаясь на острие ножей и заточек. В общий шум врезались неистовые вопли женщин. Звериный рёв катился, подобно горному обвалу. С налитыми кровью глазами, с поднятыми дубинками, лопатками и кусками арматуры бросались на всех без разбора осатаневшие манифестанты.
С засученными рукавами, с арматуриной, залитой кровью, Русич устремился в дальний зал. Ещё гуки, их много, и надо немедля живые души мамлюков превратить в мертвые. Кто-то пытается крикнуть – и падает с перерезанным горлом. Кто-то хочет вырваться, убежать. И снова шум бьющейся посуды, падение тел, брань, вопли, проклятия, кровь! Сцена, полная огромного эмоционального напряжения, брожения глухих, первобытных инстинктов, – человек в слиянии с натурой и во власти стихийных страстей.
Из подсобки выбежали работники кухни, еще не осознавшие, что происходит. Душераздирающий крик гулко отозвался в служебном помещении:
- Помогите!
- Заткнись, чурка, перережу горло!
- Помогите! По-мо…
Улюлюкая и потрясая заточками, бойцы, как на охоте, преследовали персонал бистро, тщетно пытавшийся укрыться на кухне. Хрипя и отбиваясь, директор бистро, пожилой турок, пытался что-то выкрикнуть, но шум и улюлюканье заглушали его голос. Русич описал арматуриной круг над головой турка и резко опустил её, проламывая череп. Турок грузно повалился, в последних судорогах цепляясь за бахрому ковра.
Праздник суровой силы и блистательной молодости продолжался. Мамлюки отчаянно дрались за жизнь, с живостью южан набрасываясь на скинов, у кого-то оказались средства самообороны. Уже ничего не разбирая, схватились врукопашную, грызли друг друга, раздирая лица, отрывая уши. Сцена всё больше насыщалась динамикой и эмоциональным напряжением. Сопротивление жертв только сильнее раззадоривало нападавших, на чьей стороне было явное численное преимущество. Единая трепетная волна объединяла их – жажда крови. Предсмертные крики и стоны слились в протяжный вой. Штрум испытывал счастливые мгновения высокого художественного созерцания, любуясь с улицы этюдом в багровых тонах со всем кипением человеческих страданий – от этой картины исходило дыхание первобытных инстинктов. Выплевывая брань, Русич вместе со своими бойцами добивали тех, кто ещё шевелился на залитом вином и кровью полу. Ну как тут не насладиться этими прекрасными людьми, их гармоническим существованием, их уверенными действиями!
Женщины, прорвавшись к выходу, неистово кричали: «Люди! Помогите! Убивают!» Но эти крики были встречены хохотом обезумевшей толпы. Милиция была слишком далеко.
Опьяненные кровью и алкоголем, добытым в баре, манифестанты потихоньку утихомирились, и пиная ногами лежавших на полу жертв, стали покидать разгромленное заведение, превратившееся в кровавую баню. Глубоко трагедийное содержание этой картины оттеняла страстная скорбь женщин павших мамлюков, рыдающих и ломающих руки у входа.
Досталось и магазину ESPRIT, и некоторым другим торговым точкам. Штрум ощутил запах крови, захлестывавший улицу.
Со стороны ОМОНа, в который летели камни, бутылки, детали металлических заграждений, раздались первые выстрелы. Эти звуки предсказуемо испугали состав. Вслед за выстрелами, в толпу полетели гранаты со слезоточивым газом. На землю посыпались аргументы. Моб стоял на месте, утратив тот порыв, который был в начале. И на них набросилась армия вооруженных милиционеров со щитами. Такая поднялась хатабала, что все, как в бане под кипятком запрыгали. Из-за плеча Лимона Штрум увидел бегущих бойцов, и тут же развалился и побежал основной фланг. В числе бегущих оказались даже основные. Непонятно куда исчезли хаоты, которых Штрум безошибочно вычислил ещё на Исаакиевской площади, стоя на трибуне – которые разогревали толпу, крича «Смерть чуркам!», которые стали толкать народ в сторону Большой Морской, первыми выбежали на проезжую часть и стали бить стекла, ну и далее погнали толпу в сторону Невского. Где они сейчас? Где Раймонд, с которым был уговор: держаться вместе до конца?!

- СТОЯТЬ!!! СТОЯТЬ, БЛЯДИ!!! – Лимон ревел, мощными оплеухами пытаясь собрать разбегавшихся школьников. Бесполезно. Штрум тоже стоял, так как давно запретил себе бегать в такой ситуации. Кроме того, его переполняла злость по поводу того, что кровавый эпос оказался недостаточно кровавым и на глазах превращался в совершенно безблагодатный фарс. По улице, блокированной с двух сторон милицией, волновалась встревоженная, растерянная толпа. Нет, таким составом милицейский заслон не прорвать. Штрум кричал на своих бойцов, пытаясь собрать всех в кучу, но в его хриплом, срывающемся голосе звучала безнадёжность. Он видел, как дрогнуло оружие в руках его воинов, как замерли ближайшие помощники, как на какой-то миг опустились ножи и отвертки, бейсбольные биты и арматуры. На какой-то лишь миг! Этот миг, полный трагического значения, стал для Штрума протяженнее века. Поняв, что не осуществит обещанный Раймонду прорыв на Невский проспект, Штрум окончательно осознал ошибочность выбранного курса: те, кто может за себя постоять, не нуждаются в нём и он им не интересен, а кто нуждается в его поддержке – недостоин её. Да, сейчас есть все необходимые умения, средства, ресурсы для ведения расовой войны. Но встаёт такой вопрос: а зачем это все? Что дальше?
И что самое плохое конкретно в данный момент, он уже не чувствовал уверенность в благополучном исходе акции.
Но тут неожиданно омоновцы прекратили натиск. По мегафону к митингующим обратились с просьбой мирно разойтись и предупредили об уголовной ответственности за незаконные действия. В ответ на это в омоновцев снова полетели камни, бутылки, палки и всё что попадалось под руку. Штрум увидел, что новое нападение смог организовать Русич, тот самый белобрысый юнец, командир дружественной бригады, с которым совещались позади Ледового дворца. Вместе со своими основными он организовал заградотряд и погнал впереди себя толпу на омоновцев. Фанаты дружно скандировали в сторону милиционеров: «Сосали, сосёте и будете сосать!». В ответ омоновцы снова применили резиновые пули и слезоточивый газ.
В этом и был смысл бригады Русича – драться тогда, когда мало кто другой будет драться. Штрум вспомнил совместную акцию, когда сходились с толпой чурбанов, стенка на стенку, и Русич продолжал рубиться даже когда подъехали менты и стали принимать участников. А потом неожиданно исчез из под носа фараонов, которые закрыли даже многих тех, кто давно прекратил драку и побежал.
Сейчас же четыре десятка убийц бронировали своими торсами проход между домами, толкая пушечное мясо вперёд в сторону Невского на ОМОН. Русич вёл себя как подъемный кран, сорванный ураганом – подгонял и своих, и чужих. Штрум был поражён самообладанием этого неутомимого мастера. Фольксштурмовцы без лишних окриков укрепили собой заградотряд, выдавливая фанатов, скинхедов, прочих манифестантов, чтобы прорвать милицейскую оборону и выйти на главную магистраль города. Основные снова лихорадочно заметались в толпе, выплевывая брань, пинками и зуботычинами подгоняяя молодняк в атаку. В сторону омоновцев полетели бутылки, камни, прочие тяжелые предметы, которые только можно запустить и которыми можно травмировать. Силы правопорядка ответили слезоточивым газом.
Однако, градус накала сражения ощутимо не повысился. Балетный получился натиск. То, что происходило на передовой, походило на войну ужей с ежами: катится извивающийся колючий ком, глаголящий на десятки голосов. Дыма, конечно, больше чем огня, но и экстаз неподдельный имелся. Пушечное мясо с видимой неохотой наступало на омоновцев, омоновцы с явной неохотой пускали в ход дубинки, и только летящие с задних рядов камни и железные прутья заставляли милиционеров молотить наседавших манифестантов сильнее. «Сосите менты!» – взметнулся рёв и словно повис в загазованном воздухе.
Работая дубинками, омоновцы сплоченой стеной надвинулись на манифестантов и опрокинули передовую линию. Атака захлебнулась. Первые опрокинутые бойцы бежали буквально по головам своих товарищей, внося хаос и увлекая за собой потерявшее управление воинство. Ободранные бойцы метались, роняя боевой инструмент. Отборная брань густо просолила воздух.
У Штрума оставалась надежда на то, что его по достоинству оценит Коршунов, и если не даст карт-бланш на создание группировки или партии, то, возможно, хотя бы примет на работу в качестве начальника охраны вместо жуликоватых Блайваса и Радько. И Штрум, разогнав бесполезных шнурков, создаст достойный отдел охраны, укомплектовав штат проверенными людьми.
«Ничего, для первого раза сойдёт, и так уже внесено достаточно веское слово в великую повесть, которую пишет человечество», – решил он, оглядев мятущийся народ и толкнул Лимона:
- Уходим!
Бросив ножи и отвертки, они прошли мимо Макдональдса и повернули за угол. В переулке в условленном месте, напротив ведущей во двор арки, стоял знакомый черный Хаммер. Штрум прислонился лбом к затонированному стеклу – кажется пусто. Подергал двери – закрыто! Забравшись на мусорный бак, Штрум оглядел весь Кирпичный переулок, в обе стороны. Со стороны набережной Мойки переулок перегородил милицейский кордон – стена выстроилась на уровне входа в стриптиз-клуб Maximus. Штрум спрыгнул с бака:
- Порнография какая-то!
Он пнул ногой колесо Хаммера:
- Где Блайвас?
Нет, Штрум не пойдёт во двор без Раймонда и Блайваса, с которыми договорились тут встретиться, и которые непонятно где лазят. К командиру подтянулись пятеро основных и дали обстановку:
- На Гороховую не уйти – там менты принимают всех подряд. Что будем делать?
Штрум ответил на это легким пожатием плеч. И спокойно пошёл в сторону Малой Морской. Ему показалось странным, что этот коридор остался свободным. В том же направлении неслась вся толпа – страшные скинхеды, фанаты в синих шарфах, прочие неформалы, которых и в обычный день менты принимают за один только внешний вид. Семь грозных парней, основной костяк Фольксштурма двигался во главе со своим главнокомандующим.
Вокруг лежали десятки бит, ножей, цепей, палок, арматурин, топоров, обломков кирпича и бутылок. «О поле, кто тебя усеял разным аргументом?» – вопросил Штрум, на которого напало поэтическое настроение. Периодически фольксштурмовцы пинком отбрасывали с дороги мешающие пройти ништяки.
«Куда подевались Паук и Змей? Почему не пришли?» – одна и та же мысль неотступно крутилась в голове у Штрума. Если вначале он сомневался, то теперь был абсолютно уверен, что Змей дал бы команду отступать ещё на Исаакиевской площади, и Фольксштурм не стал бы участвовать в акции. Так уже бывало, и какая-то нечеловеческая интуиция Змея не раз спасала всю команду.
«Наверное менты замели, или не смогли пробиться», – так он закрыл вопрос для самого себя. И первый раз за день улыбнулся: «Ну вот и всё, сейчас я поеду домой, мы с Марианной пойдём в аптеку, купим тест-полоски…»
Но это было не всё. Когда они подошли к пивной «Толстый фраер», выход на Малую Морскую улицу перегородили милицейские фургоны. Они подъехали сразу с обеих сторон, справа и слева – от Невского проспекта и от Исаакиевской площади соответственно. Моментально выстроилось заграждение. Первые ряды бежавших манифестантов стали принимать, и, поколачивая дубинками, заталкивать в фургоны. Толпа заметалась. Ловушка захлопнулась с четырёх сторон, и сейчас всех участников беспорядков, а вернее тех, кого милиция идентифицирует как участников, методично изобьют дубинками и затолкают в зарешеченный фургон.
Тут сзади посигналили. Штрум обернулся и увидел, как фары Хаммера дважды моргнули. Из джипа вывалился Блайвас и помахал рукой. С другой стороны из машины выбрался Радько, и, поприветствовав рукой, направился во двор. За ним последовал Блайвас и через секунду исчез в арке. Из-за угла показался Раймонд, и, отсалютовав, последовал туда же, в темный арочный проём.
Штрум развернул своих товарищей. Он быстро шёл, почти бежал в направлении ведущей во двор арки.
- Куда так бежать? – окликнул Лимон. В их правилах было вести себя как ни в чем ни бывало в подобных ситуациях. Кроме того, он не доверял парням на дорогих джипах. Сейчас куда логичнее нырнуть в кафе, выбирай любое, за исключением разгромленной «Антальи», и там пересидеть. Но ему, а также остальным пятерым, передалось волнение Штрума. Они ускорили шаг.
Штрум не сказал им, что в этом доме ему назначена встреча с самим Хозяином, всесильным Владиславом Коршуновым. Здесь живёт его любовница, и Блайвас с Раймондом довели до сведения, что Хозяин примет на секретной квартире по окончанию акции – чтобы обсудить, как всё прошло, а также наметить пути взаимодействия. Чтож, выступление прошло неплохо, и, вероятно, сегодня откроются ворота в большую политику.
Прежде чем пройти в арку, Штрум оглядел переулок. Он относительно опустел – бараны зачем-то скопились возле милицейских фургонов, где принимают и избивают, вместо того, чтобы рассосаться по кафе или по дворам. Ну, это их выбор. На углу с Большой Морской улицей стояла небольшая группа. Штрум с трудом узнал Русича, бесстрашного воина, организовавшего последнюю попытку прорыва на Невский проспект. Сейчас эти матерые волки напоминали стайку безобидных студентиков, прикидывающих, хватит ли у них денег на Макдональдс. Грамотно прикинулись! А полчаса назад резали мамлюков в бистро Анталья, которое как раз напротив! Трое из них оттирали салфетками кровь с одежды – только эта деталь напоминала о недавних событиях. Они были одинаково прекрасны и в деле и просто в немом ожидании, настоящий праздник их созерцать. В самом Русиче чувствовалась задумчивость юноши, цвет ранней зрелости, целомудренной, закаленной, единственной в своём роде.
Потеряв ощущение осторожности и не разбирая, где акция требует натиска, а где отступления, Штрум уверенно прошёл через калитку железных ворот, которыми замыкалась арка и ступил в темноту. За ним последовали его боевые соратники. Пройдя несколько метров, они оказались во дворе-колодце – совершенно пустом. Тут они услышали железный лязг – на калитку набросили цепь, одновременно с этим со стороны улицы к воротам пододвинули мусорные баки. Лимон по-звериному захрипел и разразился проклятиями. Штрум почувствовал, будто под ним разверзлась пропасть и из неё повалил зеленый дым. Этот сатанинский дым не мог ослабить его непреклонную волю, но он свершил худшее, он растворил в своих ядовитых струях последний шанс на благополучный исход акции. Для бойцов Фольксштурма слишком поздно. А для милицейской спецбригады применение гранаты со слезоточивым газом совершенно излишне для расстрела безоружной группы. Из подъездов стали выбегать люди в пятнистой униформе, противогазах, бронежилетах, и с автоматами. Не выстраиваясь в боевой порядок, и не предлагая сдаться, они сразу, на ходу открыли огонь. Первым свалился Лимон. Штрум успел развернуться и сделать два шага. Но пули достали и его, и он, упав на асфальт, пополз. Красно-жёлтая пелена застлала его глаза. Судорожно работая руками – автоматная очередь прошила поясницу – он двигался по направлению выхода с предательского двора. Перед ним в пламени смерти дрожал светлый образ светловолосой девушки с пронзительно-голубыми глазами, глазами цвета неба, каким оно бывает в знойный летний полдень. В кровавых облаках взрагивала от лязга пуль земля. Это конец, ему не доползти и до середины арки, но надо себя чем-то занять, прощаясь с этим миром.
«Прощай мечты, прощай Марианна, прощай маленький Витенька – Виктор Викторович Штрум».
Позади грохотали выстрелы. Штрум задыхался. Глаза заволоклись туманом; протяжный шум, спокойный, как безмолвие, наполнил ему уши; он почувствовал, что всё его существо погружается в сладостное небытие. «Наконец-то я стал очень хорошим парнем!» В течение одного ни с чем не сравнимого мгновенья всё вокруг него стало гармонией, прозрачной ясностью, благоуханием, сладостью. Он явственно услышал детский смех. Но внезапно всё смолкло. Штрум не слышал шагов, но физически ощутил над собой нависшую тень. Он приподнялся, сделал последний рывок вперёд и повалился лицом в асфальт, сраженный автоматной очередью. Виктор Штрум, первый обязанный перед Родиной, перестал существовать.

razgon.shop

Comments are closed.

stack by DynamicWp.net